Чтение онлайн

— Дурак! Она же маленькая! Какой с нее спрос?

— Я тоже — Маленький, — дулся несостоявшийся любовник.

— Ты маленький только по фамилии! — внушал ему Айрапетян. — А вмажут тебе как большому.

— За что?

— За что — расстреливают!

Маленький сразу повеселел.

— Шутишь, значит, отошел!

— В лучший мир? Рано хоронишь. Приедешь ко мне, я тебя в Эчмиадзин свожу.

— В бордель? — заинтересовался Маленький. — Пойду!

— Тупой! — обиделся Айрапетян. — В святое место!

— Ты бы туда сам раньше съездил, чем грабить по темным закоулкам.

— Дурак, э! — Айрапетян сел на койке. — Объяснял же тебе: в карты проигрался, долг надо было срочно заплатить. Мамед — человек горячий. У него один ответ: «Кэссэрэм!» Пришлось обратиться к населению за помощью. Но меня не поняли.

— Аргумент у тебя был слишком острый!

— Знал бы тебя раньше, взял бы твой язык вместо финки.

Григорьев попросил у Кобрика обвинительное заключение и внимательно читал его. Кобрик следил за выражением его лица, стараясь понять, в каком месте что скрыто.

Поворов, обиженный тем, что не поймал Кобрика в ту же ловушку, в которую попал сам, опять принялся ходить возле кормушки, ожидая обеда.

Кузин с Великановым коротали время до баланды за чтением книг.

Сойкин с Рудиным затеяли нескончаемый спор о зависти. И тот и другой не любили нарождающийся класс буржуазии. Только если один пользовался незаконно ее богатствами, по принципу «грабь награбленное», то другой протестовал, калеча по пьянке колом всякого, кто, по его мнению, подходил под то определение — «буржуазия».

— Вот ты колом помахал, Сойкин, — уговаривал Рудин, — и что имеешь? Пойдешь не только за хулиганку, но и за нанесение телесных повреждений средней тяжести…

— Скажешь тоже! Средней тяжести… — возмущался Сойкин. — Палкой по заднице — это «средняя тяжесть»? По толстой заднице, учти. Там один жир, до самой задницы и не достать…

— Тебе прокурор объяснит, что палка, как легкая тяжесть, может перейти к тяжелой тяжести, заднице, через среднюю тяжесть статьи. И потребует, чтобы тебе дали срок понять это лет этак пяток. А я через год буду на свободе.

— С чистой совестью? — съехидничал Сойкин.

— Ты мою совесть не тронь! Какое отношение имеет моя совесть к моей профессии? Можно быть совестливым вором и бессовестным милиционером.

— Ага! — обрадованно воскликнул Сойкин. — Значит, завязывать не собираешься.

— Я же больше ничего не умею делать!

— А поменять профессию?

— Менять профессию поздно! Мне уже двадцать восемь лет!

— Как ты умудрился не загреметь до столь солидного возраста?

— Да у меня только один эпизод, керя! Поплачу на трудную жизнь в детстве, суд учтет. А там и амнистия какая-нибудь подоспеет…

Великанов, слушая этот треп, не удержался и вмешался:

— Любят в нашей стране воров. Хищник ты, а под Робин Гуда косишь!

— Ворую только у богатых! Это мой принцип, — подчеркнул Рудин. — А у бедных что брать? На то и щука в реке, чтобы карась не дремал. И не выступай, Андрей Андреевич, здесь все мы одним миром мазаны, сам говорил: руку бабусе сломал.

— Не ломал я ей руку! Врезал я раз тому типу, он и сшиб бабулю, а та возьми и выпади из автобуса, — стал оправдываться Великанов.

— Принцип домино! — определил Кузин.

— В домино я играю! — обрадовался Великанов.

— Вот и вспомни принцип домино!

— Принципов там никаких нету. На интерес можно. А на принцип не играл! — не поверил Великанов, но на всякий случай добавил: — А что за принцип?

— Выстроишь костяшки домино друг за другом, а потом толкаешь одну, крайнюю, а падают все.

— А, вспомнил! — обрадовался своей памяти Великанов. — По ящику показывали: один финн чуть ли не на километр выстроил, да так фигуристо…

Кузин закрыл книгу и отложил в сторону. Раз пошел треп, все равно читать не дадут.

— Все время, свободное от ударной работы, профсобраний, а главное, водки, посвящал телевизору? — поддел Рудин.

— Да!

— Телеман! — улыбнулся Кузин.

— Не ругайся! — предупредил Великанов. — Все же ты не прав!

— В чем? — удивился Кузин.

— Принцип не домино, а скорее бильярда: правой рукой кием я послал шар — ругателя, он ударил другой шар — бабусю, и она влетела в лузу — дверь… Вернее, вылетела.

— Тогда тебя надо судить за намеренное причинение ущерба здоровью бабуси, — строго заметил Кузин.

— Но я же не хотел, — опять стал оправдываться Великанов.

— Тогда принцип домино, а не бильярда, ибо в бильярде ты сознательно посылаешь один шар на другой.

— Нехай будет принцип домино, — согласился Великанов, — если за него меньше дадут.

— Меньше! Гарантирую! — утешил Кузин.

— Можно, — обрадовался Великанов своему внезапному открытию, — я использую твой принцип домино в суде?

— Можно, можно! — разрешил Кузин. — Гонорар за открытие перечислишь в общероссийский фонд «Антиспид»… Тоскливо мне что-то! Скорее бы обед принесли.

Кобрик отвлекся от созерцания выражения лица Григорьева, все еще занятого чтением, вернее, уже изучением его обвиниловки, и сказал:

— А меня уже покормили внизу.

Кузин обрадовался новому собеседнику и прилип к нему.

— А что у нас сегодня на обед? Из какого ресторана? — пошутил он.

— Салат из помидор, борщ украинский со сметаной, лангет натуральный с жареным картофелем и с зеленым горошком. На десерт кофе по-восточному…

Григорьев, не отрывая глаз от обвиниловки, зашипел Кобрику на ухо:

— Глохни, салага! За стукача будут держать! Опустят!

Кузин засмеялся перечислению Кобрика.

— Чувство юмора у тебя еще не атрофировалось, чувствуется, что с воли только пришел. А у меня уже эти воспоминания вызывают не смех, а слезы…

— Балаболка! — определил «статус кво» Кобрика Григорьев. — Будешь нам на ночь байки травить.

Он один воспринял слова Кобрика всерьез, поверил, что действительно того так и кормили, как он перечислял.