Чтение онлайн

— Ты мне за все заплатишь, сука!

И кого он имел в виду, сам не смог бы сказать…

Машина действительно вышла и пришла минут через десять после ухода охранника, потому что он вернулся очень быстро и заторопил Хрусталева:

— Живей собирайся!

— Что мне собираться? — прохрипел сухими губами Хрусталев. — Я весь тут!

— Тогда руки за спину и вперед! Шаг в сторону считаю побегом, стреляю без предупреждения!

— Офонарел? — не удержался Хрусталев, рискуя опять схлопотать по голове. — Я не заключенный, а задержанный!

— Я тебя предупредил! — усмехнулся конвоир.

После такого приема Бутырка показалась Хрусталеву санаторием.

Стриженный под «ноль», Хрусталев не пошел, а побежал в душевую и, смыв с себя остатки волос, стал жадно пить эту сомнительно чистую воду.

Пил и пил, пил и пил, пока за соседним душем задержанный не крикнул ему:

— Ты, фраер, мойся быстрее. Здесь никто никого не ждет. На каждую партию определенное время выделено. Не уложился — твоя печаль. Грязным пойдешь в камеру.

Тогда Хрусталев стал лихорадочно намыливать голову и тело одновременно: «Хоть раз успею!»

Один раз только и успел. Второй не дали. Выгнали вместе со всём и, с кем загнали.

В камеру Хрусталев вошел злым на весь мир. Даже не поздоровался.

Но на него никто и внимания не обратил. Все после обеда расслабились и пребывали в благодушном настроении, даже Сойкин.

Хрусталев постоял, постоял возле двери да подошел к Григорьеву.

— Подвинься, я сяду!

— А что сказать надо? — рассердился Григорьев, что его оторвали от чтения газеты. — Те волшебные слова: «разрешите, пожалуйста» или хотя бы «можно»?

Хрусталев быстро прикинул, что ему не совладать с этим крепышом, и сдался:

— Разреши присесть!

— Пожалуйста! — Григорьев подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Замели все-таки?

— По двести шестой!

— Не может быть! Павла Хрусталева по двести шестой?

— Ты меня знаешь?

— Да кто же тебя не знает!

— Я тоже, когда вошел, сразу подумал: где-то я этого парня видел.

— Наркоту у тебя покупал! Наколол ты меня безбожно.

— Я не накалываю! — обиделся Хрусталев.

— Наколол! — настаивал Григорьев. — На процентном содержании.

— У меня своей лаборатории нет, — упорствовал Хрусталев. — Что покупаю, то и продаю.

— Что-то плохо верится!

— Твои трудности! Ты мне лучше скажи: когда здесь ужин?

Сойкин встрепенулся, услышав про ужин.

— Во дает! Только обед прошел, а он уже об ужине… Чем это тебя внизу кормили?

— Котлеты по-киевски и осетрина на вертеле! — сказал Хрусталев. — Но такие маленькие порции, что уже хочется ужинать.

Сойкин заржал, а Кузин недовольно промолвил:

— Что это у вас с воли юмор одинаковый? Зачем душу травить?

— Да кто травит? — взвился Хрусталев. — Пролетел я с обедом.

Кузин пожалел вновь пришедшего:

— Я тебе сейчас бутерброд сооружу. А то до ужина еще далеко!

Хрусталев недоверчиво посмотрел на него и смотрел так до тех пор, пока Кузин действительно не принес ему из шкафа кусок черного хлеба, намазанного маслом.

Хрусталев проглотил его в один момент.

— А запить нечем! — развел руками Кузин. — Придется водой из крана.

— Хорошо, что кран работает! — Хрусталев отправился к крану пить воду.

Вернувшись, он добавил:

— В КПЗ в милиции водопроводную сеть отрубили, так я у ментов стакана воды так и не смог стребовать. По башке кулаком вмазали, вот и весь разговор.

Сойкину надоело отдыхать молча, и он встрял в разговор:

— Ты тоже по двести шестой идешь? Кому вмазал? Буржую?

— Не поверишь! Торопился в метро, столкнулся с толстой бабой, она упала и раздавила кошелку с яйцами. Тут же она в меня вцепилась мертвой хваткой. Свидетель-доброхот нашелся, готов подтвердить даже то, что не видел…

— Козлы! — поддержал его Григорьев. — Недаром есть поговорка: «Врет, как свидетель!»

— И сколько тебе светит? — заинтересовался Сойкин, у которого наутро должен быть уже суд.

— Статья от двух до пяти!

Кобрик засмеялся.

— Ты чего, чудило? — спросил его Григорьев.

— У Чуковского есть книжка: «От двух до пяти».

— Сам срок канал? Или с чужих слов? — заинтересовался Сойкин.

Общий хохот не смутил его.

— Чего гогочете? Скажите, с вами посмеюсь!

Кобрик решил его просветить.

— Чуковскому не довелось. Детскую книжку он написал, а в ней детские разговоры разные…

— А почему так назвал?

— Возраст детей самый интересный: от двух до пяти. Всюду суют свой нос и вопросы задают, любопытные даже для взрослых.

— Жаль! — разочарованно вздохнул Сойкин. — Я думал — статья!

Жаждущий мести Поворов подскочил к ним.

— Пусть он пробуется на старосту! У нас еще не выбран староста, — объяснил он Хрусталеву. — И ты должен пройти испытание.

Все застыли, не зная, как поступить.

— Это что за сладенький? — спросил Хрусталев, нанося самое страшное оскорбление, которое только можно нанести заключенному.

Но Поворов не знал, что его словесно опустили, и заорал:

— Все проходят испытание, и ты обязан!

Как Хрусталев ударил Поворова, не заметил никто, но Поворов отлетел к двери, а Хрусталев сказал ему вдогонку:

— Если еще раз ты окажешься близко ко мне, я тебя трахну, сладенький! Я таких беленьких телом страсть как люблю.

Поворову опять пришлось лезть лицом под кран, останавливать хлынувшую кровь.

Григорьев заметил вертящегося возле него Баранова и сказал ему:

— Баранов, или не мельтеши перед глазами, или давай свою обвиниловку, чтобы суть дела понять можно было.

Баранов протянул ему обвинительное заключение.

— Ладно, читай!

Григорьев внимательно вчитался в обвиниловку и взорвался таким смехом, что всем стало завидно. Каждый старался заглянуть Григорьеву через плечо: что же там такое написано.