Чтение онлайн

— Не знаю, так или нет, но это кажется единственным логичным объяснением. Владелец не стал бы так поступать, зачем ему весь этот маскарад. Это наверняка кто-то другой. Мотив в таком случае — деньги. Картина покупается дешево — как копия, а затем продается японскому или американскому коллекционеру.

— Одна зацепка здесь, конечно, есть, — сказал я и отдал пустую кофейную чашку стюардессе, получив взамен шоколадную конфетку из коробки. — Дело в том, что, когда бомба разорвется, когда картина будет продана на аукционе в Лондоне или Париже и тайна раскроется, ты бросишься к телефону, позвонишь в ближайший полицейский участок и расскажешь, что с тобой произошло.

— Логично, — согласился он. — Именно поэтому они мне и угрожали. Распрощаюсь с жизнью, если кому проболтаюсь. — Он улыбнулся, но улыбка получилась невеселой.

— А ты рассказывал об этом еще кому-нибудь?

— Нет, только тебе. Это настолько невероятная история, что никто бы мне не поверил. А тебя я знаю лет с четырех-пяти. И я слышал, что ты был замешан во всевозможных историях с убийствами. Конечно, по эту сторону решетки. — Он улыбнулся, на этот раз повеселее. — Я как только тебя сейчас увидел, так захотелось поделиться. Хочу, чтобы кто-нибудь был в курсе, если со мной что случится.

— О’кей, — сказал я. — В день, когда прочту о том, что неизвестный шедевр Рубенса продан за двести миллионов, приду к тебе домой и стану на страже у дверей.

Но Андерс не смеялся. Сидел и молча смотрел в темноту через иллюминатор.

Далеко внизу катились назад леса Смоланда, и мы сменили тему разговора, перешли на будущее и на карьеру.

— Со мной все ясно, — сказал я и откинул спинку кресла. — Я, когда Упсальский университет бросил, даже не дописал на третьем году учебы курсовую о Фалькранце. В этом отношении ты получше устроился. Мне в жизни остались только два важных события: пенсия и кончина. Как говаривал старый епископ в Карлстаде, после ордена Полярной звезды и первого кровоизлияния в мозг больше ждать нечего. А теперь, как ордена отменили, и этой-то радости не осталось. Я не к тому, что меня наградить должны были, а вообще.

— Не согласен, — Андерс улыбнулся. — По правде сказать, я тебе немного завидую. Свободен как птица. Свой антикварный магазин. Покупаешь-продаешь, закрываешь, когда заблагорассудится. Ездишь по интересным аукционам. Поступаешь по собственному усмотрению. Я же сижу, запертый в четырех стенах, и кропаю всевозможные доклады и меморандумы. Да еще масса административной работы, совет сотрудников и всякое другое. А страдает-то исследовательская работа — на нее времени почти не остается. Ты должен радоваться, что у тебя нет подчиненных.

— Тебя послушать, так все романтично и увлекательно. Свободен как птица! Действительность, к сожалению, не настолько шикарна. Теперь достать приличный товар — адский труд. На хорошие вещи огромный спрос, и каждый биржевой делец или крупный владелец Недвижимости считает своим долгом обзавестись престижным барахлом XVIII века и обставить им свои верхние этажи на Эстермальме. Обычные торговцы вроде меня не поспевают. У нас просто средств не хватает. Кроме того, я плохой профессионал. Не могу продавать по-настоящему ценные вещи. Вместо этого оставляю их дома. А ты не слишком скромничаешь, рассказывая о себе? Мне кажется, в какой-то газете промелькнуло сообщение о том, что тебя прочат новым директором Шведского музея.

И тут Андерс фон Лаудерн рассмеялся впервые за целый вечер. Бросил на меня взгляд.

— Все напечатанное — правда, это ты хочешь знать? И всему ли написанному в газете можно верить? Ладно, шутки в сторону, здесь есть доля истины. Лундман осенью уходит на пенсию, и есть несколько кандидатов в преемники. Я — один из них. И, честно говоря, считаю, что неплохо подхожу. Я же несколько лет был его заместителем, и стаж работы в музее у меня больше всех. Немногие могут похвастаться такими же академическими заслугами. Может, это звучит нескромно, — сказал он извиняющимся тоном, — но факт остается фактом. Просто объективно. Хотя все меняется, и всякое может случиться. Здесь еще намешаны и политика, и академические лисьи игры. А это — опасная для жизни комбинация. Поживем — увидим. Сколь! [1]

На следующий день в большой вилле в Сальтшебадене я получил похвалу от давшего мне поручение «наполеоновского» коллекционера. Такое всегда приятно. Критики никто не любит, особенно если тебе доверяют деликатные задания вроде купли на торгах. Речь идет о больших деньгах, а вкусы обеих сторон не всегда совпадают. Однако в данном случае все было в порядке, да и против цены возражений не было, даже наоборот. Он с гордостью продемонстрировал свою последнюю находку — большую серебряную тарелку из полевого сервиза Наполеона, взятую в качестве трофея под Ватерлоо.

— А как ты догадался? — спросил я. — Тарелка как тарелка.

— Я кота в мешке не покупаю, — улыбнулся Стиг, — перевернул тяжелую тарелку и показал надпись на оборотной стороне. Она витиеватыми буквами гласила о том, что некий английский лейтенант получил после битвы тарелку от самого Веллингтона за «необычайную храбрость».

— Поздравляю, — сказал я, но не стал говорить, что надпись мог сделать кто угодно. И что на «наполеониану», возможно, работает целая промышленность. Нам всем нужны иллюзии, а если он был счастлив, я был доволен. Кроме того, Стиг знал свое дело и наверняка не остался в проигрыше.

— Хотя ты, наверное, знаешь, что Наполеон не очень любил рассиживаться за столом. Он был нетерпелив, и обычный ужин не должен был занимать более семи минут.

— Какой варвар, — сказал я. — Но что уж тут поделаешь.

И я снова окунулся в будничные хлопоты. Корпел в своей лавке, сидел на аукционах, вел переговоры с наследниками и пожилыми дамами, которые желали продать все — от современного шкафа из спальни до расшатанных стульев в стиле барокко с лопнувшей обивкой золоченой кожи.

Были и новые поступления от моего придворного поставщика в Венеции Леонардо Пичи. Он держит первоклассную мастерскую, где изготовляет «новую» антикварную мебель и реставрирует старую. Но я совершенно честен. Продаю мебель как новую, честно и открыто за это отчитываясь, и цены соответствующие. Эти вещи очень тонкой работы, и, лишь вытащив ящики стола или бюро в стиле рококо, по структуре дерева и технике обработки можно заметить, что мебели на самом деле не двести лет. И все довольны: покупатель, который приобрел прекрасный шкаф в столовую или письменный стол в стиле рококо эпохи Людовика XV, я — как продавец и Леонардо со своим персоналом. Это и в самом деле заслуга Андерса, о чем я и напомнил ему в самолете. Я как-то летел в Милан на ярмарку антиквариата, но аэропорт из-за тумана был закрыт, и мы оказались в Венеции. Вечером, прогуливаясь по узким переулкам, я забрел в «Бар Гарри», знаменитый на весь мир своими сухими мартини. Хемингуэя и Орсона Уэллса не было, зато нос к носу я столкнулся с Андерсом фон Лаудерном. Тот взял меня к антиквару, с которым я «ну просто должен» был познакомиться. Этим человеком и был Леонардо Пичи, маленького роста, кареглазый и дружелюбный старичок, очень заинтересованный в торговле со Швецией. Я вновь пришел на следующий день — и теперь вот уже около года я импортирую его мебель. Не бог весть в каких количествах — на большее не хватило бы ни его, ни моих средств, — однако мне в лавке всегда есть что предложить. По настроению, когда возникает желание на несколько дней отключиться, время от времени я выбираюсь в Венецию.

Когда приходится заглядывать в бухгалтерскую отчетность, совесть меня не мучает. Я ведь и в самом деле езжу по службе, для встреч с деловыми партнерами. Поэтому и авиабилеты, и счета за гостиницы налогом не облагаются. Впрочем, настоящую причину поездок в приходно-расходную книгу не занесешь. Я езжу для очищения души. Чтобы побродить в неповторимом историческом окружении, где время застыло с эпохи дожей. Посидеть на площади Святого Марка, когда опускаются сумерки, поскользить над темной водной гладью каналов в черной гондоле.