Чтение онлайн

— Хорошо. Возьмите еще лангет. Я тут читала кое-что о джазе, — сказала Фрина, меняя тему. — Как это начиналось, я поняла, но вот что было дальше? И почему Новый Орлеан?

— А! Интересное местечко. — Тинтаджел немного помолчал, отдавая должное кулинарному искусству госпожи Батлер. — В девяностые был регтайм — рваный ритм рваного времени. Затем цирковые оркестры и им подобные начали выступать в поселках и городках и в конце концов обосновались в Новом Орлеане, поскольку это французский город, и там существуют традиции популярной музыки; кроме того, в Сторивилле возле Нового Орлеана жили негры и креолы.

— А в чем разница?

— Креолы освободились раньше, — пояснил Тинтаджел. Говорил он кратко, довольно отрывисто, с едва ощутимым намеком на корнуоллскую картавость. — Креолы принадлежали старым французским плантаторам и получили свободу задолго до Гражданской войны. Поэтому креолы смотрели на американских негров свысока, что породило социальные трения. Джаз родился из столкновения, он — слияние различных музыкальных стилей. Вот поэтому, ведь если что-то идет не так, то по-крупному. Это местечко, Сторивилль, было, прошу прощения, скопищем борделей. В таких заведениях всегда играли хорошую музыку, и вот утонченная креольская и энергичная африканская музыка соединились, и мы получили новоорлеанский джаз. Позже, во время Великой войны политики решили, что Сторивилль представляет угрозу для здоровья моряков, и прикрыли его. Многие джазисты перебрались в Чикаго, где джаз играли и белые. В старом новоорлеанском стиле используется три основных инструмента — тромбон, труба и кларнет, а белые оркестры использовали все: и фортепиано, и скрипку, и банджо. Так получился чикагский стиль.

— В котором и играют ваши «Джазисты».

— Единственная разница — в синкопировании и соло. Джазисты не упускают случая покрасоваться.

Он небрежно усмехнулся. Внезапно он показался Фрине невероятно привлекательным.

— Куда идем сегодня? — поинтересовалась она, когда господин Батлер, убрав тарелки, принес яблочный пирог и сливки.

— В «Джаз-клуб». Местечко несколько…

— Убогое? — предположила Фрина, и он засмеялся.

— Показушное, — согласился он. — И подают только кофе. А джаз-бэнд трудно раскочегарить одним кофе.

— Ну, вы-то с этим справляетесь, если учесть то количество выпивки, которое вы выносили из «Зеленой мельницы».

Тинтаджел вздрогнул — совсем чуть-чуть, Фрина могла бы этого не заметить, если бы не смотрела на него так пристально.

— Невозможно часами дуть в трубу без пива, — попытался оправдаться он. — Требуется усиленное дыхание, и теряется много жидкости. Даже Айрис признает, что пиво идет на пользу тем, кто играет на духовых.

— А как насчет красного вина для банджоистов?

Он снова усмехнулся.

— Я не люблю пиво. В парижских клубах всегда подают vin ordinaire. Tr`es ordinaire1.

— Ах, да, припоминаю. Столовое вино, которое, кажется, и делают из досок.

— В Париже я разучил много хороших мелодий. Можно назвать это ностальгией. Так вы интересуетесь джазом, мисс Фишер?

— Зовите меня Фриной. Да. Замечательная и почти не изученная музыка. Перси Грейнджер считает, что это новый музыкальный стиль.

— Никогда про такого не слыхал — что он играет?

— Господин Стоун, с вами не поймешь — вы шутите или нет?

— Если я буду звать вас Фриной, пообещайте называть меня Тинтаджелом. А вообще-то многие зовут меня Теном.

— Откуда у вас такое имя?

— Мои родители были в отпуске и зачали меня на скале у замка Тинтаджел. Могло быть и хуже. Моего брата зачали в Блэкпуле. К счастью, его решили назвать Александр.

— Александр?

— Сэнди, в честь песков [17] .

Фрина хихикнула.

— Ну, так мы идем?

— Еще нет, они разогреются только часам к одиннадцати. А пока можно послушать какие-нибудь ваши диски. Ладно, ладно! Я объявляю расовую Дискриминацию!

Он почтительно перевернул пластинку Бесси Смит [18] . Фрина отхлебнула кофе.

— Блюзы. Я всегда любила блюзы, — пояснила Фрина. — Вот и попросила одного из друзей в Америке купить для меня пластинки с негритянскими записями. Их издавали подпольно. У «Колумбии», должно быть, духу не хватает. Но теперь, когда джаз завоевал популярность, думаю, они снова будут выпускаться.

Появились господин и госпожа Батлер — супруги направлялись в кино. Фрина помахала им рукой.

— Приятно вам провести время! — напутствовала она.

Из фонографа неслись причитания «Блюза пустой постели». Фрина и Тинтаджел сидели молча, а голос, исполнявший божественный распев, тянул каждую ноту, демонстрируя невыносимое страдание.

— Хватит, пожалуй, — сказала Фрина. — А то на меня нападет хандра. У меня есть и новоорлеанские пластинки — поставьте одну из них.

Тинтаджел завел граммофон и поставил «Бэйзин-стрит блюз».

— Потанцуем? — предложил он и раскрыл объятия.

Фрина поднялась к нему.

Продолжительный контакт с мускулистым гладким телом, источающим мужественный запах, смешанный с ароматом мыла и крахмала, всегда сокрушительно действовал на ее и без того не слишком эффективный контроль над основными инстинктами. Фрина неохотно отстранилась и осторожно поцеловала партнера в губы, отметив про себя, что банджоистов целовать гораздо приятнее, чем духовиков, у которых от мундштука твердеют губы.

— Пошли, — вздохнула она. — Мы ведь идем в клуб, помните?

— Ах да, «Джаз-клуб», — пробормотал Тинтаджел Стоун без особого энтузиазма. — Может, в другой раз?

— Сегодня, — настойчиво повторила Фрина и взяла его за руку. — Интересно, — проговорила она. — У вас на мизинце мозоль.

— Интересно? — удивился Тинтаджел. — Я ведь играю на банджо. Струны-то стальные.

— Такие сильные руки, — сказала Фрина. — Послушайте, нельзя же весь вечер любоваться вашим физическим совершенством.

— Неужели? — проговорил Тинтаджел, проводя рукой по спине Фрины.

В «Джаз-клубе» царил приятный полумрак и пахло кофе. Фрина оставила свою «Испано-Сюизу» на Гертруд-стрит, попросив патрульного полицейского присмотреть за ней. Похоже, Тинтаджела здесь хорошо знали: несколько человек, неразличимых в полумраке, помахали ему, приглашая к себе. Он не обратил на них внимания и прошел прямиком к эстраде, где пела девушка в красном платье, которое обтягивало ее, словно вторая кожа, в сопровождении контрабаса, барабана и Бена Роджерса на корнете. Печальная мелодия тянулась своим двенадцатитактовым путем под пронзительные и прекрасные звуки духовых инструментов. Это была жалостная песня проститутки, которая по принуждению сутенера обманывает клиентов. «И это все из-за того, кто бьет меня и мучит, — напряженно и хрипло стенала рыжеволосая женщина. — И это все из-за того, кто бьет меня и мучит, придется мне убить его…» Корнет вскрикнул, голос стал ниже, напоминая драматичный, вибрирующий от гнева и страха тенор чернокожего исполнителя: «…Тогда любить наскучит» [19] . Публика слушала, разинув рты. Никто в Мельбурне прежде не слышал блюзов.