Чтение онлайн

Это если не обыденное, привычное, то по меньшей мере внимательное отношение к смерти перекликается с интересом Жарри к бретонской культуре. В кельтско-бретонском мировоззрении смерть занимала важное место («В кельтской литературе идея смерти доминирует надо всеми другими и все к ней ведет» [34] ), и кельты верили, что умершие не уходят, а находятся между живыми, иначе говоря, смерть есть лишь преобразование материи (см. подробнее в комментариях к «Фаустроллю»). Жарри всегда подчеркивал свое бретонское происхождение, сознательно подчеркивал бретонский акцент и видел себя бретонцем, даже занимая сторону матери-бретонки в семейных ссорах с «беспородным» отцом. Позже он посвятит немало сил пропаганде бретонской культуры в издававшемся им журнале «Периндерион» (Perhind'erion, бретон. «Прощение», 2 номера, март-июнь 1896), вставляя также отсылки к миру Бретани во многие произведения: не довольствуясь собственным интересом и проникновением в эту культуру, Жарри пытался принести ее в современную ему литературу [35] .

Отчасти связанным с влечением к Бретани можно признать присущий Жарри интерес к народной культуре — хотя отдельные исследователи связывают такое влечение с характерной для конца века общей усталостью от книг. На это можно возразить, что подобной усталости у Жарри не видно, и даже в относительно позднем «Суперсамце» он с увлечением выстраивает чуть ли не все повествование на книжных цитатах. Интерес к народному творчеству (тоже, кстати, в значительной степени книжный, ни о каких активных поисках фольклора со стороны Жарри не известно), как и в случае с кельтицизмом, скорее можно объяснить тем же стремлением отыскать иной тип дискурса, свободный от латинско-картезианского рацио. Это не значит, что классический «европейский» разум им отвергался — мы уже отметили выше, что Жарри не отказывается ни от одной грани своей культуры, заставляя их играть друг с другом, — он просто дополняется народным примитивизмом. Идет ли речь о популяризации народных гравюр в журнале «Имажье» (l’Ymagier), издававшемся Жарри совместно с Реми де Гурмоном [36] , о включении в ткань повествования старых народных песен [37] , о частом использовании жаргона или о самом замысле «Альманахов Папаши Убю», воскрешавших популярные альманахи XVII–XVIII вв., — очевидно желание Жарри вывести на свет эту культуру, по большому счету незнакомую его читателю.

Конечно, помимо своего рода просветительства, популяризация и бретонской, и народной культуры была для Жарри своего рода эстетической провокацией. Уже само издание роскошного журнала о никому не известных кельтских святых или старинных гравюр переворачивало с ног на голову привычную систему ценностей и бросало вызов мирку не только буржуа, но и удобно устроившихся деятелей официальной культуры. Поэтому при знакомстве с произведениями Жарри не следует упускать из виду заложенный в них элемент контркультуры. Хотя Жарри и не выдвигал никаких политических теорий, а о возможных проектах переустройства общественного строя высказывался довольно расплывчато, его интерпретация политики делает его противником действующей власти по всем тогдашним острым темам. В своих книгах он явно симпатизирует анархизму, не столько как оформленному политическому течению (так дадаисты печатали свои бюллетени черной и красной красками, в цветах анархии), сколько состоянию ума. Свободный от прямых идеологических отсылок к современности «Убю король» был исподволь напитан отвращением Жарри к доминирующей идеологии, всем этим Литтре, Ренанам и Тэнам, на которых зиждился расцвет III Республики, а потому пьеса повсеместно воспринималась, по словам Лорана Тайяда, как «новая битва Эрнани» против театрального академизма и буржуа. Созданию контркультуры своего времени Жарри способствует не столько разрушением или осмеянием готовых идей, сколько укреплением новой эстетики — символистской, опирающейся на культ Я, симпатизирующей анархисту в противовес буржуа, призывающей на помощь философию и метафизику лишь с целью подорвать столетия рационализма и недавнего позитивистского сциентизма.

Наконец, в каком-то смысле все эти идеологические поля — школярское ерничество, скатология, народная культура, жаргонное словотворчество и создание новой эстетики — сливаются в интересе Жарри к Рабле [38] . Это мощное влияние проходит практически через все книги Жарри; конечно, истоки его вдохновения не исчерпываются единственно Рабле, однако многие элементы и магистральные темы творчества Жарри отсылают именно к нему. Так, обращаясь к темам и знакам народной культуры, Жарри часто заимствует или проверяет их у Рабле (которого он знает почти наизусть), если те или иные сведения не доступны напрямую. Довольно рано он начинает и «выковывать» свой собственный язык на манер раблезианских нововведений, перенимает у него отдельные темы и интонации, которые затем творчески переплавляет в ткань собственных книг. Особенно заметно такое заимствование тем в «Фаустролле»: то же инициатическое путешествие, то же посещение книг или символических островов; некоторые посвящения в главах «Фаустролля» напрямую отсылают к «Гаргантюа и Пантагрюэлю» самим способом охарактеризовать адресата. Наконец, одним из самых продолжительных по времени проектов, наряду с «Убю», которого Жарри, по сути, писал и переписывал всю жизнь, стала оперетта «Пантагрюэль», над которой Жарри работал с перерывами более десяти лет.

Парадоксальным образом, самое известное произведение Жарри, ставшее почти что синонимом его имени — впрочем, не без усилий со стороны самого писателя, подражавшего в конце своей жизни говорку и поступкам Папаши Убю, — наконец, одно из самых известных произведений авангардного театра не имеет автора в принятом смысле этого слова. Такое «сиротливое» положение собственного детища Жарри отчасти обыгрывает в «Фаустролле», где «Убю король» числится в списке равных книг доктора без упоминания автора, как Библия и «Одиссея». То, что Жарри не является в полной мере автором пьесы, сегодня установлено с документальной точностью, — хотя и сразу после смерти писателя его ближайший друг Альфред Валетт отметил в некрологе, что «самое известное произведение Жарри написано в коллеже совместно с двумя приятелями» (Mercure de France, декабрь 1907 г.).

Еще до прибытия Жарри в лицей города Ренна в октябре 1888 г. в устном фольклоре тамошних лицеистов существовали основные элементы «саги» о будущем Убю [39] . Были проработаны повадки, внешние очертания героя и его язык, в том числе знаменитое merdre (окраска этого жаргона была подчеркнуто скатологической — «Колбаски Папаши Эбе, или Поляки», 1885, — а не фаллической, как позже у Жарри, чему объяснением и возраст авторов, и зачастую семейная аудитория их пьес). Мишенью насмешек школяров был Феликс Эбер (1832–1918), тогда пятидесятипятилетний профессор физики в старших классах [40] . Он фигурировал в этих скетчах под несметным числом прозвищ: папаша Эбе, Эбер, Эбанс, Эбуй, П.Э. как Папаша Эбер и пр.; ставшее теперь классическим Убю было придумано уже одним Жарри и значительно позже, в Париже.

Основными авторами этой саги были братья Морен — старший, Шарль-Габриэль (1869–1924), и однокашник Жарри Анри-Жозеф (1873–1937). Старший Морен быстро сближается с Жарри и приобщает его к текстам, составляющим жесту Папаши Эбе, которые они ставят в самодеятельном театре марионеток сначала дома у братьев в декабре 1888–январе 1889 гг., затем, с 1890-го, у Жарри; постепенно к существующим прибавляются пьесы, написанные уже в соавторстве с Жарри. Не исключено, что сам «Папаша Эбе» был зрителем некоторых из этих пьес, не узнавая себя, подобно многим другим жертвам ученических насмешек [41] . Этот театр марионеток Жарри позже назовет Театром Фуйнансов (Th'e^atre des Phynances). Там также ставятся другие пьесы об учениках и преподавателях лицея: «Проспиртованные» (1890) и «Онезим»; Шарль Морен в одиночку пишет «Охоту на Многогранника» (1889–1890). Попыткой сплавления многих таких юношеских набросков становится вставной «Гиньоль» в сборнике Жарри «Песочные часы памяти» (1894); так жеста папаши Убю обретет первое печатное воплощение [42] . Известно, что Морен, также оказавшийся в Париже и поступивший, в отличие от Жарри, в Политехническую школу, в 1894 г. сам дает Жарри согласие на использование и возможную переделку лицейских пьес (видимо, не предполагая, что из этого выйдет какой-то толк, да, наверное, и просто «повзрослев»).

Жарри же взрослеть отказывался. Он помнит о детстве и даже в настоящем продолжает жить прошлым; он один из всей ватаги бывших друзей будет всю жизнь хранить стихи, написанные в двенадцать лет, и он один знает цену детскому творчеству. За школярской сатирой Жарри сумел разглядеть рождение настоящего мифа (традиционный мифический великан, скатологические и пожирательные мотивы, топос телесного низа и пр.). По сути, всю свою жизнь он писал Убю и играл его в реальности. Так, уже в 1895 г. «Кесарь-Антихрист» отводит значительное место фрагментам школьной пьесы. Параллельно с работой над «Днями и ночами» (1897), «Любовью урывками» (1898) и «Любовью безраздельной» (1899) Жарри публикует факсимиле «Убю короля» с музыкой Клода Терраса, участвует в создании Театра Марионеток (Th'e^atre des Pantins, декабрь 1897 — февраль 1898), включившего «Убю короля» в свой репертуар, издает несколько театральных арий Убю в издательстве «Меркюр де Франс» и в конце 1898 г. выпускает «Иллюстрированный альманах Папаши Убю». С 1900 г. и до своей смерти наряду с «Мессалиной» (1901), «Суперсамцом» (1902), опереттами, многочисленными газетными и журнальными хрониками Жарри работает над «Убю закованным», «Убю на холме» (для кукольного «Театрачетырехискусств», Guignol des Quat’zarts, пост. 1901, опубл. 1906) и новым «Альманахом XX века», а также публикует текст «Даруем Убю королю…», пародирующий разрешение Генриха II на публикацию произведений Рабле. Помимо этого, с 1896 г. Жарри дважды предпринимает переделку «Убю рогоносца» в надежде все-таки опубликовать пьесу.

Когда Жарри приехал в Париж в октябре 1891 г. для подготовки к поступлению в Политехническую школу, он, как полагают исследователи, привез с собой готовые рукописи «Убю короля» и «Убю рогоносца» [43] . У себя дома на бульваре Пор-Рояль он вместе с соучениками по лицею Генриха IV ставит обе пьесы, и именно тогда реннский Папаша Эбер становится Папашей Убю. В 1894 г. Жарри читает «Убю короля» у директора «Меркюр де Франс» Альфреда Валетта, фрагменты пьес входят в «Песочные часы…» и «Кесаря-Антихриста» — иными словами, он неустанно переделывает и оттачивает цикл об Убю с тем, чтобы представить его на сцене одного из парижских театров. Такое внимание к театру, отметим мимоходом, не случайно: в конце XIX столетия начинающие литераторы обращали свои взоры прежде всего на сцену как место мгновенной известности и непосредственного обращения к публике [44] .

1896 год вообще можно счесть «годом Убю». 8 января Жарри предлагает Люнье-По, директору театра «Эвр» (Th'e^atre de l’Oeuvre, Театр Труда), обе привезенные пьесы (под названием «Убю рогоносец» объединены элементы нескольких ранних пьес Жарри: «Убю задушевный, или Многогранники», написанной еще в Ренне, «Онезим, или Злоключения Приу», 1888–1889 и др.). Сам Жарри, впрочем, больше верит именно в «Рогоносца» — возможно, из-за того, что, в отличие от коллективного «Убю короля», эта вторая пьеса лишь основывается на общих топосах, создание же ее принадлежит ему одному. Однако еще на чтениях в июле 1894 г. члены кружка «Меркюр де Франс» отдают предпочтение «Убю королю». Жарри соглашается, но тем не менее публикует отрывки из «Рогоносца» в «Ревю бланш» (Revue blanche, «Белое обозрение», 1 декабря 1896 г.). «Убю король» появляется в журнале Поля Фора «Ливр д’ар» (Livre d’art, №№ 2 и 3, апрель-май), а 11 июня выходит отдельным томом в издательстве «Меркюр де Франс». Публикация была предварена своего рода «рекламной кампанией» — несколькими статьями Жарри о проблемах театра и грядущей пьесе. 10 декабря пьеса играется на сцене театра «Эвр».

Жарри, собственно, и не скрывал школярского происхождения текста. Даже название гласит: «Драма в пяти актах, восстановленная в том виде, в каком она была представлена в кукольном Театре Фуйнансов в 1888 г.», а на манускрипте рукой Жарри сделана пометка: «Написано в 1888, сыграно в 1896». Сам он, наверное, только наслаждался таким извращением понятия автора — наряду с возведением брани на сцену, приданием кукольному детскому спектаклю статуса серьезной театральной постановки и прочими бомбами, которые Убю заложил под современную словесность. После смерти Жарри братья Морен при помощи публициста Шарля Шассе (1883–1965) предприняли несколько атак, пытаясь оспорить его авторство (Chass'e Ch. Sous le masque d’Alfred Jarry. Les sources d’Ubu roi. P., 1921; Chass'e Ch. D’Ubu roi au Douanier Rousseau. P., 1947), но эти нападки были неубедительны, запутанны и, в общем-то, ограничивались лишь пустыми обвинениями в плагиате. Разумеется, точно определить вклад Жарри в текст, более или менее законченный к его появлению в реннском лицее, невозможно. Однако Жарри бесспорно является автором «Убю короля» уже хотя бы потому, что простую школярскую байку, каким несть числа в любое время, он возвысил до уровня текста со всеми его атрибутами. Без него все это богатство было бы просто потеряно: вряд ли можно предположить, что посолидневшие братья взялись бы за сценическую постановку или публикацию детских «шалостей». Жарри же, придав школьной жесте силу почти архаического мифа (архетипический характер пьесы подтверждается уже хотя бы той популярностью, которой она пользуется вот уже более века), вписал ее в историю — возможно, и вправду на равных с Библией или «Одиссеей», пусть и со всеми очевидными оговорками.