Чтение онлайн

Письма перечитывать и исправлять ненавижу. Если сумбурно, прости. Хочу еще много чево написать, но тогда нечего будет рассказывать ;-). Приеду в воскресенье.

Всё. Ушла я чай пить.

1.07.200х г., 03:17:49 Саша

P.S. На третий день обозвала Женьку Фимом.

P.P.S. Хочу спать

XII

Напомни мне, если я пел об этом раньше, –

Я все равно не помню ни слова:

Напомни, если я пел об этом раньше, –

И я спою это снова.

Я не знаю ничего другого.

«Маша и медведь»

Святая София

Узнав о нем, пришла к нему в дом;

Святая София

Искала его и нашла его под кустом;

Она крестила его

Соленым хлебом и горьким вином,

И они смеялись и молились вдвоем…

«Никита Рязанский»

С.Я. и сказка (узкое понимание)

Из сказочного мироощущения вытекает эсъяшная концепция художественного творчества. Для С.Я. приемлемо такое литературное произведение, которое являет собой самодостаточный замкнутый мир, у которого нет прямых, взаимообратных связей с миром реальным. В этой связи уместно было бы вспомнить Аристотеля с его резонным вопросом «Зачем копировать реальность?»53 Отсюда вытекает, что приемлемое для С.Я. художественное произведение не может быть злободневным, не может являться прямым руководством к действию. Таким образом, для С.Я. неприемлемыми становятся, например, такие литературные жанры, как сатира, очерк, ода или гимн.

С.Я. отнюдь не ратует за «чистое искусство», за «поэзию ради поэзии». Он так же хотел бы побуждать читателя к действию, к изменению себя и окружающего мира, однако «воспламеняться» реципиент54 должен благодаря тому, что ему напомнили, что помимо реального – злободневного и обыденного, возможен и сказочный – красивый идеальный мир, который, если очень постараться, можно вокруг себя создать. Соответственно, С.Я. и пытается писать в такой манере.

Так, например, в качестве классического для С.Я. произведения, отвечающего канонам теории сказки, выступает «Кысь» Татьяны Толстой. Однако, это не означает, что, для того чтобы произведение соответствовало названным выше критериям, в нем должен быть элемент фантастики. Тот же эффект «сказочности» может быть вызван тем, что произведение написано иностранным автором и действие его происходит за рубежом (к примеру, «Кролик, беги!» Джона Апдайка или «Фиеста» («И восходит солнце») Эрнеста Хемингуэя).

В том же «Кролике» есть и другой элемент, который может придать произведению сказочность – это язык. Апдайк с помощью выразительных средств буквально взрывает восприятие, казалось бы, реальных описываемых вещей и событий. Сделано это автором с помощью подробнейшей детализации и крайней субъективности восприятия описываемых вещей и событий. Похожий подход к языку встречаем и у Фолкнера55.

Следующий фактор, который придает произведению сказочность, это временная отдаленность от реального времени реципиента. Видимо, именно поэтому нам интересно читать классиков. Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Гончаров – спустя столько десятилетий их XIX век кажется нам таким красивым и «вкусным», таким непохожим на нашу реальность. И это при том, что все они –самые что ни на есть классические реалисты56.

Если вы заметили, в этом ряду общепризнанных русских прозаиков XIX века не хватает еще как минимум двух хрестоматийных имен, и это неслучайно. Дело в том, что Льву Толстому С.Я. отказывает в почетном звании быть «сказочником». По С.Я., этому бородатому дядьке (при всей его бороде) просто не хватает чувства юмора (хоть и не сказать, что Пушкин с Лермонтовым – юмористы хоть куда), чтобы носить это почетное звание.

Второе неназванное имя – это Достоевский. К этому писателю у С.Я. отношение особое. С.Я. обычно любит всем говорить, что после юношеских лет для него остался лишь один рок-музыкант (если вообще это узкое определение применимо к этому человеку), которого он до сих пор уважает – это Борис Гребенщиков. Уважает за непознанность, за обретание высоко над границей, за которой начинаются истинные Мастера – люди абсолютно несогрешимые и идеальные в своем деле.

Таким же Гребенщиковым в прозе для С.Я. является Достоевский. С.Я. не понимает, просто не представляет, как он такое писал. Вот С.Я. видел, например, в книжном супермаркете многотомную серию «Миры братьев Стругацких». И так и хочется ему сказать: «Да какие, на х…, это миры?! Вот у Достоевского – миры!» И действительно, по С.Я., нет лучшего примера сказочной реальности в художественном произведении, чем замкнутое, архисвоеобразное пространство произведений Достоевского.

Серафим. Кремль

Саша приехала из Москвы аккурат к своему дню рождения, и вечером они с Серафимом пошли гулять.

В этот раз они договорились пойти на вал, к кремлю. Уездный город N, довольно древний, собственно, славится своим кремлем. Это сооружение рисуют везде, где только можно, – от спичек до троллейбусов. Иностранцев и гостей города первым делом везут именно сюда. Плюс к этому, высокий шпиль колокольни и купола кремля видны из многих мест города.

Однако жителям N по барабану излишняя популярность и, казалось бы, должная замыленность этого места. Они с детства бывают здесь: гуляют по территории кремлевского архитектурного ансамбля, сидят на высоком валу, спускаются к грязной реке, впадающей в Оку, с причала которой ходит прогулочный теплоход. Кремль, как ни странно, объединяет всех жителей N, и для каждого из них он свой.

Серафим вот тоже любил сидеть у кремля на валу – пить пиво, читать книжку или просто думать – один или со своим другом Костей Матигоровым. Если сидеть с одной стороны вала, то было крупно видно купола кремля, архангелов с трубами на колокольне, монастырский дворик, по которому иногда проходили монахи и монашки, и окна здания, где учились семинаристы. Семинаристов в окнах тоже иногда было видно. От этой монастырской тишины Серафим даже иногда думал, что когда-нибудь, может, уйдет в монахи – так тут было хорошо и благостно. А под валом с другой стороны были деревянные домики с огородами. Было видно капусту, кошек в окнах и полющих старушек раком. То есть тоже были тишина и спокойствие.

XIII

Я возьму на себя зеркала,

Кто-то другой – хмель и трепетный вьюн…

Все уже здесь: Сирин, Алконост, Гамаюн;

Как мы условились, я буду ждать

по ту

Сторону стекла.

«Сирин, Алконост, Гамаюн»

… о странных днях, когда душа в любви,

Как будто бы в вине.

«Господин одинокий журавль»

С.Я. и два следствия узкого понимания концепции сказки

Из узкого понимания концепции сказки С.Я. выводит как минимум два интересных следствия. Оба они вытекают из желания максимально сильно повлиять на читателя своим художественным произведением.

Во-первых, С.Я. предлагает писателю прятаться за псевдонимом, еще лучше – за целой выдуманной биографией, мистификацией, а в идеале совсем не подписывать свое произведение. С.Я. объясняет это тем, что конкретный земной человек с обычной земной фамилией и биографией, будь он хоть трижды хорошим писателем, все равно не безгрешен. Как только он становится хоть чуть-чуть знаменит, все его «косяки» (выражение С.Я.) всплывают наружу. Соответственно, мысли и призывы, исходящие от этого писателя, у которого – как опять же выразился С.Я. – «говно тоже пахнет», вызывают меньшее доверие, чем у безгрешного, идеализированного в мистифицированной биографии писателя.