Чтение онлайн

Мне выделили стол в огромном зале фирмы. Мой собственный стол, телефон, наушники.

Все что нужно. Входила — играла музыка. Брамс. Праздник.

На самом деле непростое дело. Снимаю шляпу. Система здорово организована. Молодцы голландцы. Молодцы. Если сверху смотреть, Аукцион работает, как улей. Муравьи. Все движется, образуется согласно законам муравейника. Целесообразно, подвижно. Не мельтешит. Цветы к раннему утру срезаны, свезены, установлены на тележки в пластмассовых квадратных специальных ведрах, проверено качество. К шести. Открываются часы, так называются залы, где все покупается. Огромным циферблатом на стене, ареной с ревущими мужиками, закупщиками, нами, распределителями дальнейшей материальной копейки. Теплично-выращенной Красоты.

Ощутимой. Ожидаемой. Желанной.

До чего свежи розы.

До чего хороши.

Все в Системе имеет цену.

Можно продать-купить.

Кроме Души.

Моя тогда ликовала. Могу. Набиралась опыта. Западного. На новый манер.

Почетно. В ряд с почти свободными мужиками. Доказывала, тянула, продавала на миллионы. Для удовольствия, для одизайнивания жизни. Цветы — украшение. Тешило фибры. Я поставщик красоты. Ублажения.

Первую тележку цветов продала самостоятельно. На энтузиазме. Используя все, что имела в арсенале коммуникации. Выдавая себя за знающую. Поймали на некомпетентности. Пришлось опускаться вниз, на упаковку. Своими ручками ощущать разницу. Живое качество. Не на бумаге перетаскивая тонны цветочной продукции. Так стала ее по-правильному называть. Узнала разницу. Ощутила качество. Стала полноценным специалистом. Продавцом цветов. Порывов.

Поставили в общий ряд. Тащила русский рынок. Не оттащить.

Нравилось мне вставать утром рано, когда еще город спит. Одеваться впотьмах, пить ароматный кофе в потемках. Стала видеть, как кошка. В темноте. До сих пор могу в ней довольно комфортно находиться. Экономия электричества, новые качества. Оклемалась от предыдущего этапа. Полноценно стала по-новой жить.

Фирма старинная, с традициями, которые сохранялись негласно. Все вместе работали перед женским праздником. Четыреста человек упаковывали миллионы тюльпанов, роз, хризантем разом. Удовлетворяя потребности Русской Женской Души в празднике. Празднике Женщин, желающих роз, мимоз, хризантем, тюльпанов. Возможности один раз в год законно их получить.

Дальше больше. Гордилась достижениями. Хотелось еще. Больше морковок. Материальных благ, которые я действительно здесь могла себе позволить купить.

Быт налаживался. Меня переманили в другую фирму, поближе к дому. Я могла теперь велосипедовать. 12 км туда, 12 обратно. Примерно сорок минут для моего велосипедного моторчика. Дождь ли, ветер. С утра в путь.

В другой фирме вообще стала рекордисткой на русском рынке. Меня уважал сам директор. Стал хвалить. Ездили вместе с ним к клиентам. Русским. Посещали самых выгодных.

Получила прибавку к зарплате. Внимание. Правда, не совсем, я думаю, то. Директор, заходя в наш большой торговый зал, подходил сначала ко мне. Не только потому, что мой стол ближе к двери. Было в нем человеческое. Просто хотел теплоты.

Потом буржуины итальянские, капиталисты, Бюрса Италии, ее представители получили от Европейского союза при предводительстве Берлускони большие субсидии на развитие сельского хозяйства в Европе. Субсидии слили частным лицам. Своим каморрным. Они купили несколько фирм для разорения, вложения денег субсидийных. Получения своих. Система накатана во всем мире. Покупаешь фирмы на гос. деньги, субсидии. Высасываешь все что можно из фирм. Бежишь. Уже с денежками собственного назначения. Работает здесь тоже. Сельское хозяйство, экономика, собственно человек в системе таких ценностей получает шиш.

Директор наш предпенсионный решил продать нас итальянцам. Те имели деньги на его безбедную, заслуженную, как он думал, старость. До пенсии оставался год. Заплатили третью часть сделки, остальное по окончании службы, перед уходом на пенсию. Если фирма будет процветать в момент передачи ценностей владельцам от Бюрсы Италии. Что-то не заладилось. Директор загрустил. На другой фирме, купленной ими же раньше, собственно той, на которой я раньше работала, начались убытки, увольнения. Трюк при высасывании активов. Прибыль сразу снимается, не пускается в оборот по новой, на реконструкцию, развитие, фирма начинает загибаться, гнить. Так и случилось. Итальянцы из столетней фирмы все, что смогли, выкачали. Принялись за нашу. Убеждая нас, что они хотят сделать значительно лучше. Мы не соглашались, бунтовали. Нас, продавцов цветочных, закупщиков в конце концов «ушли». Директора уволили перед закрытием. С формулировкой «Не годен по состоянию». Конечно, не годен. Кому хочется платить по долгам. Никому. Не предполагалось. Валяло ваньку наше руководство итальянское. Все по науке. Собирали, строили графики, пытаясь вдохновить торговать без Души. Склоняли обманом поднимать прибыли от продаж. Мы понимали, что происходит. Не малыши. Все.

Они делали умные лица. Театр многих актеров на празднике западной жизни. Можешь не верить, плясать обязан. Кто платит, заказывает. Заказали. Высосав, отпустили. На покой. Увольняли пачками. Сегодня ты, завтра тебя. Мой любимый директор ушел обиженный. В коммерции голландцы считают себя без лишней скромности самыми-самыми. Доказали за многие годы торгашества себе и другим. Он подключил адвокатов промышленных против итальянско-биржевой мафии. Международного синдиката под руководством Берлускони. Редкостно пакостный человек. Кто не знает.

Невозможно стало жить.

Детище его на глазах чахло, распадаясь на части, растаскиваемое капиталом, к которому он сам принадлежал. Унося в преисподнюю принципы, соображения, целесообразность. Денежки он, конечно, не получил.

Здоровье его, амбиции, обиды на жизнь, итальянцев, что обошли, стало давать сбои. Я несколько раз звонила, поддержать. Вроде еще жив. Черные эмоции каждый раз заполоняли наш разговор, его пенсионную жизнь. Не находя себе места, покоя, он боролся уже в подполье. Писал письма, злился, надеялся победить. Упал. С велосипеда. Сломал ногу. Не встал.

На похоронах присутствовали итальянцы. Голландские исполнители. Скорбные рептилоидные лица. Маски. Не они, он бы еще жил.

20. 02. 2013 Сообщение СМИ. Cамая большая цветочная фирма Чичолелло обанкротилась. 200 млн евро Европейских субсидий, полученных итальянцами в период правления Берлускони, в Европейском Сообществе перетекли в частные карманы. Деньги налогоплательщиков всей Европы присвоились итальянской мафией. 

Австралия. Сидней. Здание суда в самом центре каменного мешка. Жара невозможная. Страх отобрал последние силы. Ответчик — отец нашего мальчика, который по-хорошему ребенка просто хотел отобрать. Наши страхи погнали нас в суд защищаться. Иначе как паранойей, страхом потерять нашего украинско-русского новоиспеченного австралийца, который родился на радость в семье по сути уже распавшейся, не объяснить наши действия. Мы не по этой части в нормальной жизни. Привязанность каждой стороны к ребенку и к своим представлениям о способе жизни не уменьшалась со временем. Каждая сторона хотела научить его жить по-своему. Утвердить свое. У каждой стороны было священное право и обязанность это сделать. Каждая сторона совершенно не принимала способ жизни другой стороны. При любом удобном случае доказывая свою правильность и неправильность другого. Страдал ребенок. Все это понимали, но тупо следовали своим привычкам и способам коммуникации.

Вал — так сейчас по заграничному звали Валюшу, Валентину с Луганщины, — вторая бабушка, беззаветно любящая внука, ненавидящая меня, одновременно руководила процессом. Она осуществляла генеральное планирование наступления на наши права. Черный кардинал в юбке — называла ее я с достаточной степенью раздражения, даже злости.

Вал, уехавшая искать лучшей доли за моря-океаны давно, сразу после войны, оказалась довольно стойким бойцом. Не отступала.

Отец-полицейский загубил много народу, надо было как-то эту жизнь продолжать. Его забрали сразу после оккупации немцев, как предателя, увезли ночью в воронке. Больше он не вернулся. Мать Валентины, рано состарившаяся страхом женщина, оставшись одна в районном центре с детьми, знала, что ей не прожить спокойно. Люди, родственники погибших, сданных ее мужем полицаем, впоследствии замученные в немецком плену, косились, показывали пальцами, издалека грозили убить ее саму, теперь одинокую вдову, подстрекавшую мужа идти на службу к немцам. Детей много, чем-то их надо кормить. Обещали хорошее пропитание, заработки выше среднего. Ей, старшей дочери раскулаченного большевиками, приходилось особенно трудно. Поэтому, как только в Луганск пришла новая власть, она обрадовалась им, как своим близким, приехавшим ее из неволи освобождать. Дочь Валентина страдала тоже. Ей пятнадцать. Не тронули. Не забрали в неметчину, как многих в то время, только потому, что отец служил полицаем. Новый порядок, как думалось ей тогда, наступил надолго. Она не верила, что немецкую вымуштрованную, лязгающую веками железом правильности армию, можно победить русским, необученным, полуголодным солдатам. Никто в их семье не верил. Поэтому мужа она подтолкнула прислуживать. Кормились неплохо с того, что отбиралось у провокаторов, не пособников новой власти — так называли людей, дерзнувших противиться немцам. Расстреливали на месте или бросали в шахты. Имущество разрешалось забирать полицаям — русским, украинским, из местных. Кто согласился служить Вермахту. Таких было немного, но были. Ее муж один из них. Имущества прибавлялось, спокойствие уходило. Похоже, ушло совсем.