Чтение онлайн

Чехол с фотоаппаратом не вписывался в интерьер. Кусочек современного мира в старинной обстановке дворца теперь казался чем-то фантастически-ненормальным.

Дрожащими пальцами я дернула за язычок молнии, которая как на зло не хотела поддаваться. Должно быть её заело от пыли и грязи. Я уже прикидывала стоит ли пустить в дело кинжал, чтобы распороть ткань к чертям собачьим, когда бегунок наконец заскользил.

Тяжелая тушка зеркалки легла в руки как в первый раз, неудобно, громоздко, странно. Усевшись на ковер, я повернула складной экран и щелкнула кнопкой включения. Сердце замерло.

Дисплей с настройками показывал две трети заряда, значение ISO и выдержки. Не пострадал. А вот светофильтр разбился, стоило снять кружку с объектива, как на пол посыпались мелкие осколки. Я открутила деталь, размышляя над тем, что придется покупать новую и нервно рассмеялась. Зачем? Будто когда-то может понадобиться!

Сделай то, что хотела. Выйди из настроек, просмотри галерею.

Сейчас тебе недостаточно больно.

Фото открывались с конца. Я помнила последний сделанный кадр, но в моем воображении он не был таким ярким. Перелистнула. Один, второй, третий, несколько сотен снимков на половине из которых был он! Самые любимые фото я не удаляла, даже скинув на компьютер. Обожала их пересматривать, а теперь, кажется, возненавидела.

Нет, это было глупостью. Страшной глупостью!

Экран померк, я выключила фотоаппарат, вынула батарею.

Почему эта дрянь, машина, никчемный механизм, все ещё работает? Разбить его в дребезги, уничтожить! Так будет справедливо. Но рука не поднималась.

Я с трудом угомонила порыв к разрушению, спрятала фотоаппарат обратно в чехол и запихнула его под кровать, чтобы не попадался на глаза.

Единственное я знала точно, если поддамся эмоциям — буду жалеть потом. Я обязана вернуться к фотографиям рано или поздно, чтобы не забыть лицо Димки. Самое страшное, если оно начнет вымываться из памяти, померкнет, бесследно растворившись в безумстве этого мира, и через несколько лет я уже не смогу вспомнить цвет его глаз. Образ друга вытеснит что-то блеклое как непроявленный негатив и так будет со всеми, кого я когда-то знала.

Так было с папой и не может повториться вновь.

Пока у меня есть возможность, я должна помнить.

Я должна стать сильнее.

Я должна отомстить.

Но нынешняя я была ни на что не способна. Свернувшись на постели калачиком, прикусывала костяшки пальцев, чтобы не закричать. Нельзя шуметь, нельзя плакать, нельзя выпускать отчаяние на волю. Теперь я даже себе полностью не принадлежала.

Как же невообразимо просто восхищаться смелостью героев в книгах, и как сложно быть храброй самой.

Здесь его звали странным именем, чужим. Какое-то время он и не думал на него откликаться. Дишкари — колючее и шипящее, как все здесь. Потом остальные рабы ему разъяснили, что так называют пустынных демонов, путешествующих вместе с ветром — необузданных созданий, которых практически невозможно поймать, но, если у отважного путника получится, дишкари обязательно выполнит заветное желание взамен на свободу.

Парень усмехнулся и ответил, вспомнив восточную мифологию: “Джинн, значит?”

Прозвище прижилось.

И вот он уже кто угодно, только не Димка.

Димка остался лишь в голове, и Джинн решил, что пусть так и будет. Настоящее имя теперь стало для него чем-то вроде драгоценности. Сашка всегда произносила его мягко, и парню не хотелось портить воспоминания чужими голосами, которые попытались бы его так назвать.

Правила он тоже усвоил быстро, хотя, если говорить по правде, то нечего там было усваивать. “Ты — вещь” — два слова которые должен был понять каждый, кому “посчастливилось” попасть в рабство.

Имран Гафур, державший в пухлых лапах свой зверинец, при встрече с новым товаром даже задвинул речь, в которой милостиво просветил Джинна, что тому перепала не худшая доля, а его заведение, самое что ни на есть элитное. И если он добьется успеха в боях, то сможет найти себе покровителя. Перспектива куда лучше, чем гнить в зловонных камерах, а потом выходить на песок, чтобы пролить кровь на потеху толпе. Не важно чью — свою или чужую, до конца жизни, снова и снова, за корку хлеба.

Подумать только! Элитное рабство!

За непокорность, проявленную при появлении в этой дыре, Джинн расплатился сломанными ребрами, а потом до него внезапно дошло, что так будет повторяться до бесконечности, потому что кости срослись уже на следующее утро. Мелкие раны и вовсе заживали почти на глазах.

Он вспомнил, что до того, как попал сюда его тоже избили.

“А ты — ценный товар” — слова Гафура обрели смысл.

Джинн не хотел быть товаром.

Не мог побороть в себе отвращение, когда другие, выскребая из мисок водянистую кашу, которую давали рабам обед, рассуждали, что неплохо было бы завести себе хозяина.

Мол, будь они приставлены к какому-нибудь знатному хрычу, который непременно поставит на их шкуру своё клеймо, каша стала бы слаще, а мир проще. Никто даже думать не смел о бунте, рабская татуировка не позволяла и руку поднять на своего господина. Зато какие привлекательные перспективы она открывала! Самые умелые, самые кровожадные могли стать телохранителями, наемниками, преданными псами, а у такой службы были свои плюсы.

— Слыхал? Уж если хозяин расщедрится, даст тебе бабу, Крест, — Джинн краем уха уловил разговор двух бойцов, сидящих за соседним столом, — ты бабы теперь отродясь не мял.

Здоровенный бугай с налысо обритой головой и бычьей шеей, по которой струился липкий пот, стекая прямо за шиворот его кожаного жилета, подначивал более хилого соседа.

— Кончай байки травить. Какой господин свою наложницу нам отдаст?

— Наложницу, — передразнил лысый, — сколько раз тебе по башке сегодня дали, что она у тебя варить перестала? Думаешь у богатеев рабынь мало? Молоденьких, сладеньких дворняжек, я бы такую…

Мужик встал со скамьи, уперся грязными руками в край столешницы, и закатив глаза, ритмично толкнулся бедрами вперед.

— Размечтался. Тебе не даст даже одноглазая и хромая, на рожу свою глянь… — Хилый начал зубоскалить в ответ.

— А кто её спрашива…

Договорить бугай не успел, сзади на него налетели. Грузное тело, оглушенное ударом в темя, завалилось вперед, окунувшись мордой прямо в чашку с недоеденной кашей.

— Жри, урод, жри! Иначе я тебе её вместе с ложкой в задницу засуну и твоего мнения не спрошу! Жри, сука, нравится?! — Джинн сам не понял, как оказался рядом с ними, а в слушающую секунду уже макал голову бугая в тарелку. И не мог остановиться…