Чтение онлайн

Вошедший в ателье милиционер вызвал скорую помощь, чтобы взять сбитого грузовиком прохожего, и, не отвечая на вопросы приемщицы, вышел. Стук затворившейся за ним двери вывел Йевиньша из оцепенения. Он устремился следом за милиционером. Между тем пострадавший уже пришел в себя. Таким движением, словно хотел отстранить что-то душившее его, он провел рукою поперек горла. Йевиньш растерянно глядел через головы толпы на то, как пострадавший поднялся на ноги, достал из кармана носовой платок, отер испачканное кровью лицо и, пошатываясь, сделал два-три шага.

– Сейчас прибудет скорая помощь, - сказал милиционер, намереваясь усадить пострадавшего на ступеньку подъезда "Макслы". Но бородач высвободил свой локоть из пальцев милиционера.

– Не нужно...
– сказал он.
– Совершенно ничего не нужно.

Из-за спины милиционера высунулась физиономия шофера грузовика виновника происшествия. Он вопросительно уставился на пострадавшего. Заметив шофера, человек с бородой поспешно сказал милиционеру:

– Прошу вас. Никакого протокола. Шофер не виноват.

– Мы обязаны...
– начал было милиционер, но человек с бородой перебил более решительно:

– Я сам виноват.

Пронзительный сигнал кареты скорой помощи покрыл говор толпы. Появились фигуры врача и санитаров.

– Мне ничего не нужно. Я чувствую себя совсем хорошо. Извините...
– с этими словами пострадавший показал милиционеру красную книжку какого-то удостоверения и, повернувшись, пошел сквозь неохотно расступавшуюся толпу разочарованных зрителей.

– Он потерял шапку, - сочувственно сказала какая-то женщина.

– Граждане, где головной убор пострадавшего?
– спросил милиционер.

Поднеся носовой платок к лицу, бородач продолжал удаляться с непокрытой головой.

– Не беда, проживет без шапки, косолапый, - пренебрежительно проговорил какой-то мальчишка.

Ян Янович чувствовал, что снова обретает способность думать, двигаться и говорить. Первое, что он сделал, - схватил за плечо мальчишку.

– Ты сказал "косолапый"? Почему ты сказал "косолапый"?
– быстро спросил Йевиньш.

– Ну да, и сказал, что ж такого?
– задорно отозвался мальчик.
– Он и есть косолапый. Глядите на его правую ногу, глядите!

Но в том направлении, куда показывал мальчуган, уже никого не было. Человек с бородой скрылся за углом улицы Блаумана. Пробежав несколько шагов, Йевиньш остановился. Его больное сердце стучало, вырываясь из груди. Он задыхался. Он закрыл глаза. Перед ним как живой лежал у подъезда ателье человек с белокурой бородой. На его шее, под вздернутым к небу подбородком Йевиньш видел шрам... Шрам, шрам!.. Происхождение этого шрама Йевиньш знал и не забудет никогда в жизни. И этот жест, которым бородач провел себе поперек шеи, Йевиньш тоже знал, очень хорошо знал и тоже никогда не забудет. Если бы не шрам, Йевиньш ни за что и не узнал бы этого человека: усы и борода изменили его наружность. Йевиньш видывал его другим: чисто выбритым, с плотоядно оттопыренными мясистыми губами под картофелиной носа... А этот жест: ребром ладони поперек горла! Разве не этим зловещим движением Арвид Квэп, наряженный в куртку эсэсовца, иллюстрировал страдальцам Саласпилса то, что им предстояло? Разве может Йевиньш забыть этот жест, эти глаза, этот нос!.. Эту страшную руку мясника... А тут, в добавление ко всему, крик мальчишки: "Косолапый"! Да, да, Йевиньш слишком хорошо помнит и подвернутую ступню, из-за которой заключенные тоже называли Арвида Квэпа "косолапый".

А если бы Йевиньш увидел этого человека без рубашки! Уж кто-кто, а портной хорошо знает, как выглядит тело человека, которого ему приходилось обшивать. Впрочем, Квэп и не скрывал татуировки, украшавшей его широкую грудь: большой романовский орел. Татуировка была старая, сделанная еще в царские времена. Впоследствии, из верноподданнических чувств к Гитлеру, Квэп ее модернизировал: переделал царский скипетр в свастику, а державу в земной шар. О, Йевиньш очень хорошо помнит эту синюю примету на груди мучителя. Тут не ошибется и малое дитя!.. Почему же злодея сейчас не схватили, тут же, сегодня?.. В самом деле, почему Йевиньш не вцепился ему в бороду, почему не закричал на всю улицу: "Держите его, это же Квэп из Саласпилса! Разве вы не знаете палача Квэпа? Почему онемел язык Йевиньша, как мог бывший заключенный № 32867 не броситься на палача? Ян Йевиньш, почему ты молчал?

Йевиньш прислонился горячим лбом к стене дома... Разве можно это забыть: за шрам на горле недорезанного Квэпа было забито палками, затравлено собаками, застрелено и повешено сто заключенных. Да, у мстителя тогда не хватило силы, чтобы перерезать глотку палача крышкой от консервной банки. Горло Квэпа оказалось крепче жести...

Йевиньш в отчаянии схватился за голову. Ян, Ян! Как ты мог выпустить сейчас этого зверя! Как, почему, зачем, по чьему недосмотру Арвид Квэп мог очутиться на улице советской Риги?

Йевиньш, пошатываясь, вошел в ателье и упал в кресло. Его больное, надорванное Саласпилсом сердце не могло выдержать такой перегрузки. Понадобилось больше получаса времени и помощь врача, чтобы справиться с сердечным припадком портного.

Открыв глаза, Иевиньш увидел, что лежит на диване, где обычно ждали его приема терпеливые заказчицы. Под головой у себя он нащупал на диванном валике что-то мягкое. Это было большое кепи из пестрой шерстяной ткани.

– Что это?
– спросил Ян Янович у заплаканной приемщицы, сидевшей у него в изголовье.

– Это?.. Ах, это! Так это же, наверно, кепи того, пострадавшего! Кажется, милиционер принес его сюда, когда говорил по телефону, да так и забыл.

Приемщица еще что-то говорила, но Ян Янович ее уже не слушал. Он держал в вытянутой руке пестрое кепи, и смешанное чувство отвращения и радости не позволяло ему привести в порядок нахлынувшие мысли.

– Вам опять нехорошо?..
– начала было испуганная приемщица, заглядывая ему в глаза, но Йевиньш, не слушая, выбежал на улицу:

– Эй, такси!.. Бульвар Райниса!.. Да, да, именно так: прокуратура! Быстро!

40. МУТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Грачику казалось, что сегодня все против него. Неудачи начались в Совете культов. Уполномоченный этого Совета по Латвии Ян Петрович Мутный оказался человеком не только упрямым, но и ограниченным, чтобы не сказать больше. К тому же он решительно всего боялся. Он боялся дать Грачику характеристику Шумана на том основании, что не знал священника достаточно хорошо; боялся справиться о нем у викария или у епископа; боялся осложнения, если Грачик сам обратится к католическим церковным властям. Он боялся... Грачик даже не брался припомнить, чего еще боялся этот странный уполномоченный. В добавление ко всему из разговора выяснилось, что Мутный невежда в области, доверенной ему той самой Советской властью, защитником которой он себя именовал. Само собой у Грачика напрашивалась характеристика: "опасный дурак". Едва Грачик приступил к перечислению оснований, какими располагает для подозрения Шумана в преступлении, Мутный замахал руками. Не стесняясь присутствия Грачика, он тут же снял трубку и стал звонить в Совет Министров республики, жалуясь на следователей, "ломающих всю политику Советской власти". Если бы Грачик поверил этому человеку, то ушел бы с убеждением, что подозревать Шумана - значит, посягать на основы Советской власти. Грачик поделился с Кручининым огорчением, какое ему доставило это свидание:

– Мне всегда сдавалось, что я люблю жизнь. И людей люблю, ей-ей! А сегодня, когда я столкнулся с этим "мутным" человеком, мне стали отвратительны и мир, и люди.

– Можно подумать, что ты только-только вступаешь на стезю сознательной жизни и не знаешь всего разнообразия человеческих типов, - усмехнулся Кручинин.

– Но людей такого типа, как Мутный, я просто боюсь!

– Не знал тебя как труса.

– И вот поди же, - Грачик беспомощно развел руками, - боюсь! Они могут испортить всю жизнь на земле.