Чтение онлайн

Прошло три дня, прежде чем он заплакал, – а боялся, что и плакать не сможет. Слезы пришли ночью, когда он лежал в одиночестве – нахлынули неудержимым, пугающим его самого приступом и не прекращались несколько часов. Майлз посчитал, что это был просто катарсис, но такое повторилось несколько ночей подряд, и он теперь испугался, что это не прекратится. Желудок болел не переставая, особенно после еды, так что теперь он едва притрагивался к пище. Его резкие черты лица сделались еще резче, кожа обтянула скулы.

Дни слились в один серый туман. Люди, знакомые или нет, назойливо просили у него каких-то указаний, на что он отвечал неизменно лаконично: «Поступайте как знаете». Елена с ним вовсе не разговаривала. Его охватил страх, что она находит утешение в объятиях База, и он с тревогой принялся втайне за ней следить. Но, похоже, она не находила покоя нигде.

После одного особо вялого и безрезультатного совещания дендарийцев Арди Мэйхью поймал его наедине. Все совещание Майлз безмолвно просидел во главе стола, похоже, изучая собственные ладони; голоса его бранящихся друг с другом офицеров казались ему бессмысленными кваканьем.

– Бог свидетель, – тихо проговорил Арди, – я не очень-то понимаю в военной офицерской службе… – Он рассерженно набрал воздуху в грудь. – Но зато я понимаю, что нам не вытащить двести с лишним человек из этой беды, когда вы вот такой, да еще то и дело впадаете в оцепенение!

– Ты прав, – огрызнулся Майлз в ответ, – ничего ты не понимаешь.

Он вышел, чеканя шаг и как мог выпрямив спину, – но в глубине души содрогаясь от правоты сказанного Мэйхью. В свою каюту он успел ввалиться как раз вовремя, чтобы скрыть ото всех тот факт, что его рвет: уже четвертый раз за эту неделю и второй – со дня смерти Ботари. Затем, приняв непреклонное решение взять дело в свои руки и не устраивать больше глупостей, он рухнул поперек кровати и пролежал так без движения шесть часов подряд.

Потом он принялся одеваться. Все, кому случалось бывать на одиночном дежурстве, сходились на одном: либо ты придерживаешься стандартов поведения, либо все летит к чертям. Майлз уже три часа, как проснулся, и надел только брюки. За следующий час он собирался или попробовать натянуть носки, или побриться – смотря по тому, что окажется легче. Сравним-ка две вещи: мазохистскую упрямую привычку барраярцев бриться ежедневно – и, например, цивилизованный бетанский обычай надолго замораживать рост волосяных луковиц. Наверное, он возьмется за носки…

Прозвучал дверной зуммер. Его Майлз проигнорировал. Тогда из интеркома раздался голос Елены: – Майлз, впусти меня.

Он, пошатнувшись, сел, – чуть в обморок при этом не хлопнулся, – и торопливо выкрикнул: «Войдите!» – слово, отпирающее голосовой замок.

Пробираясь по комнате между разбросанной одежды, оружия, деталей брони, валяющихся отдельно зарядных устройств и оберток от пищевого рациона, Елена огляделась вокруг и с отвращением наморщила нос. – Знаешь, – сказала она наконец, – если ты не собираешься прибрать эту свалку самостоятельно, тебе надо по крайней мере найти себе нового денщика.

Майлз тоже осмотрелся. – Мне это и в голову не приходило, – покорно произнес он. – Я привык считать себя очень аккуратным человеком. Все вещи просто сами оказывались на своих местах – во всяком случае, я так думал. А ты не будешь против?

– Против чего?

– Если я возьму себе нового денщика.

– С чего меня это должно волновать?

Майлз обдумал эту мысль. – Может, Арди? Я должен буду рано или поздно найти ему какое-нибудь занятие, ведь скачковым пилотом он теперь быть больше не может.

– Арди? – переспросила она с сомнением.

– Он совсем не такой неряха, каким был раньше.

– Гм, – она подобрала с пола лежавший экраном вниз ручной считыватель и поискала взглядом место, куда бы его положить. Но во всей каюте была лишь одна ровная поверхность, не покрытая пылью и не заваленная всяким хламом. – Майлз, долго ты собираешься держать здесь этот гроб?

– Он с тем же успехом может храниться здесь, как и в любом другом месте. В морге холодно. А он не любил холода.

– Люди начинают думать, что ты со странностями.

– Пусть думают, что хотят. Однажды я дал ему слово, что отвезу его домой и похороню на Барраяре, если… если с ним здесь что-нибудь случится.

Она гневно повела плечами. – Зачем столько хлопот? Это труп, и он никогда не узнает, сдержал ты свое слово или нет.

– Я-то жив, – тихо произнес Майлз, – и я знаю.

Она заходила по каюте, плотно сжав губы. Напряжено лицо, напряжено все тело. – Уже десять дней я веду занятия по рукопашному бою. А ты не был ни на одном.

Интересно, должен ли он рассказать ей о том, что его рвет кровью? Нет, она его непременно поволочет к медтехнику. Он не хочет встречи с медтехником. При детальном медицинском осмотре слишком многое станет очевидным: и его возраст, и скрываемая им хрупкость костей.

Она продолжила: – Баз работает в две смены, налаживая оборудование. Танг, Торн и Осон с ног сбились, приводя в форму новобранцев, но все это вот-вот развалится. Все проводят время в сплошных спорах друг с другом. Майлз, если ты еще неделю будешь отсиживаться в своей каюте, то дендарийские наемники и выглядеть будут точь-в-точь, как твоя каюта сейчас.

– Я знаю. Я был на совещаниях. То, что я ничего не говорю, не означает, что я не слушаю.

– Тогда послушайся их – им нужно твое лидерство.

– Богом клянусь, Елена: не понимаю, зачем им это надо. – Он запустил руки в волосы, затем вздернул подбородок. – Баз чинит технику, Арди на ней летает; Торн, Танг и Осон и их люди сражаются, ты держишь всех в форме – а я единственный, кто на самом деле ничего не делает. – Он помолчал. – Им нужно? А ты сама что скажешь?

– Какое имеет значение, что я скажу?

– Ты же пришла…

– Они попросили меня прийти. Ты ведь больше никого к себе не пускаешь, или забыл? Они мне этим докучали не один день. Вроде того, как древние христиане просили Деву Марию вступиться за них перед богом.

По его губам скользнул призрак прежней улыбки. – Не богом, а сыном божьим. Бог дома, на Барраяре.

Она прыснула и спрятала лицо в ладонях. – Черт возьми, не смеши меня! – приглушенно пробормотала она, не отводя рук.

Майлз поднялся, взял ее за руку и усадил рядом с собой. – А почему бы тебе не посмеяться? Ты это заслужила, и много другого хорошего – тоже.