Чтение онлайн

Мы выглядели странно. Высокий, широкоплечий, темноволосый парень и невысокая, светловолосая девушка, идущие в такт, но не разговаривающие. Он — с легкой, мечтательной улыбкой на губах. Она — с лицом, которое могло бы заморозить кипяток.

Я это знала. Но отступать было нельзя. Потому что если я сейчас обернусь и скажу ему уйти — он не уйдет. Если я закричу — он замолчит и будет смотреть на меня своими серыми глазами, пока я не выдохнусь. Если я брошу в него чем-нибудь — он поймает и вернет мне, спокойно и вежливо.

Он решил быть здесь. Решил идти за мной. Решил стать моей тенью. И самое страшное, от чего у меня внутри всё холодело, — я не была уверена, что хочу, чтобы он исчез.

Когда мы свернули на главную улицу, ведущую к центру, где уже было больше народу, где торговцы надрывали глотки, выкрикивая свои товары, а экипажи цокали копытами по мостовой, я не выдержала первой.

Остановилась так резко, что он чуть не налетел на меня, но успел среагировать с той самой молниеносной, кошачьей грацией, которой так гордился — сместился в сторону в последний момент, оказавшись прямо напротив. Я почувствовала движение воздуха, когда он проскочил мимо, и запах мяты ударил в нос с новой, одуряющей силой.

— Лайам, — сказала я, глядя на него снизу вверх. Солнце светило ему в спину, и его волосы горели расплавленным золотом, отчего он казался каким-то неестественно, невозможно красивым, словно сошедшим с парадного портрета в Большом зале. Словно его нарисовали маслом на холсте и повесили на самом видном месте, чтобы все смотрели и восхищались.

Я ненавидела, когда он был красивым. Это отвлекало. Это путало мысли. Это заставляло забывать, почему я вообще должна его ненавидеть, почему я поклялась себе держаться от него подальше.

Он остановился тоже, встал напротив, приподняв бровь в своем привычном, коронном жесте. Эта бровь была его главным оружием — когда она приподнималась, он мог выразить целую гамму чувств: от насмешки до удивления, от скепсиса до заинтересованности. Сейчас там читалось легкое недоумение и молчаливая, уверенная готовность спорить до конца.

— Я слушаю. Очень внимательно.

— Ты не пойдешь со мной к родителям, — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

— Я и не собирался. — Он сказал это так легко, так быстро, так непринужденно, что я на секунду растерялась. Я готовилась к долгому, изнурительному спору, подбирала железные аргументы, репетировала в голове целые тирады, а он просто согласился. Это выбило меня из колеи. Выбило оружие из рук.

— Ты не пойдешь со мной в лавку, — продолжила я, стараясь вернуть голосу твердость.

— А вот это обидно. — Он прижал руку к груди в театральном, утрированном жесте, изображая смертельную рану в самое сердце, но глаза его смеялись. В них плясали солнечные зайчики, и это было так невыносимо, так раздражающе мило, что я поспешно отвела взгляд. — Я хотел поздороваться с госпожой Эллен. Она показалась мне очень приятной женщиной. У нее хороший вкус в книгах и отличное чувство юмора. Мы почти подружились.

— Ты не знаком с госпожой Эллен! Ты просто заходил в ее лавку один раз! Один! Это не делает вас знакомыми!

— Познакомлюсь ближе. — Он улыбнулся — открыто, тепло, солнечно, совсем не так, как улыбался обычно на факультете, где его улыбка была оружием массового поражения, которым он разил наповал. Сейчас в ней было что-то настоящее, что-то почти беззащитное, что-то, от чего у меня предательски потеплело в груди, и я поспешила подавить это чувство. — Она мне понравилась. Она сказала, что эти книги — настоящая редкость, что она специально для тебя их искала через своих поставщиков в столице и что ты заслуживаешь их больше всех, кого она знает. Я с ней полностью согласен.

Я закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох. Медленный, размеренный, чтобы успокоиться. Спокойствие. Только спокойствие. Он пытается меня вывести, он давит на жалость, на благодарность, на что угодно, лишь бы добиться своего. Не поддаваться. Не вестись. Не показывать слабость.

Но он прав. Госпожа Эллен сказала, что он заходил. Спрашивал. Интересовался. И это… это было… Я открыла глаза и посмотрела на него в упор, стараясь, чтобы мой взгляд был твердым, непроницаемым, как каменная стена.

— Лайам, послушай. — Я говорила медленно, четко, почти по слогам, чтобы он понял: я не шучу. — Я ценю, что ты хочешь учиться. Правда. Я понимаю, что ты оказался в сложной ситуации, и что тебе нужна помощь, и что от этой помощи, возможно, зависит что-то важное для тебя. Но сегодня — мой день.

Я сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь его броню.

— Я ждала эти книги три года. Три долгих года, понимаешь? — Я посмотрела ему прямо в глаза, ища в них хоть проблеск понимания. — Я их искала в каждой лавке в городе, в каждой библиотеке Академии, я писала письма в другие города, в столицу, на север, на юг, в частные коллекции. Я почти потеряла надежду. И сегодня — тот самый день, когда я их наконец получу. И я хочу спокойно забрать их, подержать в руках, полистать, вдохнуть запах старых страниц. Потом пойти к родителям, пообедать с ними, рассказать маме о новостях, выслушать папины советы, которые я не просила, но которые всё равно выслушаю, потому что он мой папа. И вернуться в Академию. Без сцен. Без… тебя.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его лицо. Медленно, едва заметно, но я видела — потому что за эти месяцы я научилась читать его, хотя и не хотела этого. Насмешка уходит из глаз, словно кто-то стирает ее влажной тряпкой. Исчезает ленивая расслабленность из плеч. Появляется что-то другое — серьезное, почти задумчивое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все это время смотрел на закрытую обложку, а сейчас наконец открыл книгу.

— Я понимаю, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал мягче, без обычной издевательской нотки, без той бархатистой опасности, которая обычно в нем пряталась. — Про книги. Я правда понимаю, что значит ждать что-то годами. У меня тоже есть то, чего я жду. Может, не книги, но…

Он замолчал, не договорив. Отвел взгляд в сторону, на витрину кондитерской, где были выставлены свежие пирожные с кремом. Его профиль на фоне золотых букв вывески был четким, красивым, и в нем было что-то… грустное. Тоска, которую он обычно так тщательно прятал за насмешками и улыбками.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Я устала. Я смертельно устала от этого противостояния, от этих игр, от его постоянного присутствия, которое путало все мои мысли, от его взглядов, от его запаха, от того, как он заполнял собой всё пространство вокруг, не оставляя мне места для воздуха.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела сосчитать до двадцати, потом до тридцати, потом сбилась. Он смотрел куда-то в сторону, потом снова на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Потому что если я не приду сейчас, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить занятия. — Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, словно каждое из них стоило ему колоссального усилия. — Я знаю тебя, Эйра. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты будешь говорить, что у тебя много работы, что ты не готова, что тебе нужно разобрать книги, что родители просили остаться подольше, что у Миры какие-то проблемы, что на целительском факультете проверка, что у тебя голова болит, что ты устала, что погода не подходит для занятий. Ты найдешь что угодно, любой предлог, лишь бы не оставаться со мной наедине.