Чтение онлайн

Перейти через ограждение, постелить клетчатый плед, усесться на краю обрыва, глядя, как накатывают волны, а у берега на якорях застыли подсвеченные красными, зелеными желтыми маячками боевые, гражданские корабли. Зрелище расслабляет. Возможно, здесь все может случиться.

Достаю термос, стаканчики, говорю:

– Я на секундочку…

Оставив Раду одну, подхожу к краю обрыва, где в можжевельнике я спрятал мастерок и дерево для сюрприза. Спрятал так надежно, – колотится, беснуется сердце – что ищу их долго, волнительно, измазываясь в грязи. Когда возвращаюсь назад с мастерком, Рада ойкает, отшатывается назад. Мне приходится говорить, успокаивая:

– Это сюрприз.

– Мило…

Помогаю Раде подняться. Она ежится, хоть и апрель удивительно теплый, набухающий почками раньше времени, струящийся умиротворяющим, сладким эфиром. Скидываю пиджак – форменный, черный в тонкую белую полоску, с классическими лацканами и рукавами, он совершенно не подходит к светлым джинсам, – накидываю его Раде на плечи. И начинаю копать. Так усердно, что, боюсь наткнуться на останки гвардейцев. Потрошу землю с пластмассой, полиэтиленом, металлом, кусками линолеума, битума в ней.

Докопав, возношу дерево, точно Прометей факел, – на морском берегу, у советских пирамид выглядит это эпично – и декламирую отрепетированную до судорог скул речь. Настроение игривое, хочется, как мужчине в самом расцвете сил, пошалить. И это настораживает, потому что, когда подобная игривость силком нацепляет маску, случается нечто пакостное. «Вечером смеешься – утром будешь плакать», – так любит повторять мама; не самая обнадеживающая родительская установка.

Рада скучает. На дерево не реагирует. И даже привязанная атласная ленточка, на которой я черным маркером округлыми, дышащими стараниями влюбленного буквами вывел «Аркадий и Рада – вместе навсегда!», не меняет приговаривающей скуки ее лица. Но я обязан держаться плана.

– Теперь это дерево будет расти, символизируя нашу… – осекаюсь.

– …близость, – улыбается Рада, и я понимаю, как должен сейчас поступить, но панический страх, удушая, сковывает.

Ее лицо приближается ко мне, и я неловко, через усилие тыкаюсь в подставленные губы, влажные, сладкие от помады, и тут же, испугавшись собственной решительности, отстраняюсь назад, пряча взгляд. Но Рада грубым, мужским, движением притягивает меня к себе, целует. По-взрослому, с языком.

Помидоры… Вспоминаю тренировки на маринованных помидорах. Впиваюсь в губы так, словно Макс Шрек решил оторваться на съемках у Фридриха Мурнау. Рада вздрагивает, отстраняется, улыбается:

– Не так сильно, сладкий! Расслабься…

Вновь целует меня. Я честно стараюсь расслабиться, но вульгарное «сладкий», словно за пузырь самогона ты подцепил сельскую шлюху, вламывается в сознание, устраивая там дестрой.

Обрываю поцелуй. Глаза Рады закрыты. Она еще инстинктивно тянется ко мне. И это усиливает ощущение вульгарности происходящего.

– Подожди.

– Еще один сюрприз?

Между тремя кипарисами лежит купленная у беззубого татарина красная роза с длинной шипастой ножкой. Это, действительно, еще один сюрприз, но я иду за ней скорее для того, чтобы потянуть время.

Цветок, хоть и стоит в иерархии флоры ниже дерева, воодушевляет Раду. Она улыбается, потупляет глаза, шепчет «мой маленький» и хочет отблагодарить поцелуем.

Мне приходится отвечать, лишний раз чувствуя свою неопытность, ущербность. Женщины взрослеют раньше мужчин. И это отставание, разверзшееся пропастью. Кто я для нее? Подопытный? Цуцик? Ученик? Тимуровские штанишки, белая рубашонка, коротенький галстук – девственник приперся в бордель, чтобы подарить шлюхе коробку любимых барбарисок. Ей надо бы промолчать, проявить деликатность, обучив между делом, легко, ненавязчиво, но она разъясняет искусство любви вслух.

Не стесняйся, будь нежнее. Постарайся расслабиться. Не торопись, не напирай. Играйся со мной, заманивай. Проведи рукой по волосам, коснись мочек ушей. Не зацикливайся на поцелуе.

Безвольно мусолю ей шею; лишь бы не видела моего лица, лишь бы не слышать ее бесконечных избитых фраз.

– Поцелуи не только приятны, но и полезны, – может сказать она с таким видом, словно только этой фразы мне и не хватало, но вот теперь она проговорена, и я сразу успокоюсь, окрепну. Хотя до этого я, готовясь, изучил о поцелуях столько, что можно читать лекции.

Поцелуи уменьшают выработку гистамина, вызывающего сенную лихорадку. Служат прививкой от цитомегаловируса, опасного при беременности, вплоть до церебрального паралича или смерти ребенка. Нормализуют кислотность полости рта. Снимают приступы вегето-сосудистой дистонии. Избавляют от стресса. Повышают тонус и настроение. Стройнят.

Знаю это так же четко, как и то, что при поцелуе легко заразиться герпесом, гепатитом В, сифилисом. Есть даже так называемая «поцелуйная болезнь» – мононуклеоз, вызываемая вирусом Эпштейна – Барра.

Вспоминая о ней, я останавливаюсь, замираю.

– Что-то случилось, милый?

«Милый» лучше, чем «сладкий». Но тоже отдает пошлостью. Где Рада набралась этих фраз? И почему я, будто мне семьдесят девять и пора умирать, так критичен?

Здесь, у моря, на котором отражаются огненные блики ночного города, у кораблей, где спят или несут вахту люди, у берега, который, пройдет месяц, населят шумные, распаренные туристы, все не случится. Я не готов. Мне надо взять передышку. Уйти домой.

– Надо идти. Нам с тобой.

Рада смотрит на меня удивленно, затем насмешливо, и едкая, точно выжженная кислотой, ухмылка перекашивает ее лицо. Стараюсь не смотреть на нее, глядя себе под ноги, на каменистую, поросшую серо-зеленой полынью землю, но даже так, без звуков и взглядов, ощущается ее дьявольское презрение.

– Что такое? Что я сказал смешного, Рада?

– Ничего. Ты ничего, и я ничего, правда, Аркадий?

– Тогда нам пора домой.

– К мамочке, да? Ути-пути…

Слова ее детские, но лицо старчески злое. Надо бы ответить ей по-мужски, так, чтобы поставить на место, но выходит лишь:

– Не твое дело, идем! Опоздаем на автобус!

– Да пошел ты!

Она взмахивает руками, идет от меня прочь, в сторону памятника гвардейцам. Я быстро собираю в пакет термос, плед, хватаю мастерок, бегу за Радой.

Позже, когда я буду встречаться с девушками, разными, но в то же время неуловимо похожими, это мое преследование, хождение по мукам вслед за обидевшейся обидчицей станет нормой, которая вновь и вновь будет напоминать мне о слабости, зависимости моего характера. Все эти девушки навяжут мне свою волю легко, без особых на то усилий, потому что я сам буду искать, алкать их рабства, не способный принимать четких самостоятельных решений.