Чтение онлайн

Волоча мастерок, пакет, я иду за Радой, а внутри рождается странное, извращенное возбуждение, которое поднимается откуда-то из области паха и томными кругами, словно камень швырнули в озеро, расходится по всему телу.

– Подожди, успокойся!

Догоняю ее, хватаю чуть ниже плеча. Разворачиваю.

– Стой!

– Убери руки!

– Да что случилось?

– Ничего, вообще ничего, – она вновь расчехляет пушки сарказма, – притащил меня черт знает куда и ходишь вокруг да около. Рано тебе быть импотентом!

– Я не импотент!

– Ну, так поцелуй меня как мужчина!

Схватив за лацканы пиджака, она притягивает меня к себе. Грубо, бесцеремонно, словно трубку фиброгастроэндоскопии, просовывает язык в рот.

В газетах, которые бабушка с мамой хранят в бане для растопки печки, я больше всего люблю рубрику «Полезные советы». «Как вылечить геморрой жабьими брюшками» – почти Хармс. А рядом что-нибудь адекватное, вроде: «Если взволнованы, дышите животом».

Когда Рада исследует пространство моего рта, я вспоминаю «полезный совет», и живот ходит мехами аккордеона, на котором отец пробовал учить играть меня в детстве. Рада, похоже, принимает это за возбуждение. Хотя я, конечно, с трудом представляю себе, как вживую, в реальном, не телевизионном, мире выглядят сексуально возбужденные девушки.

Она льнет ко мне, прижимается, обволакивает. Мои глаза открыты, и я вижу, как раздуваются ее ноздри. Рада зажимает мою ногу между своими ногами, елозит на ней. Понимание того, что я, безнадежный девственник, могу возбудить взрослую опытную девушку, наливает меня силой, уверенностью. Здоровая крепкая эрекция всего тела.

Правой рукой обхватываю ее бедро, притягиваю к себе. Она испускает нечто вроде стона и еще крепче прижимается ко мне. Кладу левую руку на ее другое бедро. Видимо, приняв мой жест за предложение, она запрыгивает на меня. Держу ее на весу. Точь-в-точь как герой-любовник. Но слабый, хилый герой-любовник. Мне бы книги носить, а не страстных девушек.

Рада спрыгивает, тащит меня к обелиску. Прижимает к окружающему его парапету с красным числом «1944». Девочки хотят быть сверху. А может быть, просто холодны камни. Радины груди, на которые я таращился, поднимаясь к памятнику, передо мной. Кажется, их надо целовать, мять, особенно милуя соски. Неловко тыкаюсь в них, смелея от того, что, в принципе, способен на такое. Руки спускаются вниз, скользят по телу. Останавливаются на плоском животике. Поглаживаю. Не забыть про груди – целовать их. Все по инструкции, вычитанной в потрепанных книгах, найденных на остряковской свалке. Даниэла Стил оказалась полезнее, практичнее Достоевского.

Засовываю ладонь между ног Рады. Там мокро, будто описалась. Это промелькнувшее «описалась» заставляет на мгновение отнять руку. Тут же злюсь на себя за это, возвращаю ладонь, пытаюсь залезть под ткань, но джинсы обтягивают плотно. А с пуговицами не управится. Так же, как и не управится с защелкой бюстгальтера. Но там можно стянуть чашечки вниз, вывалить грудь с темными сосками, а здесь – остается лишь массировать Раду через ткань.

Горячо – оказывается, это не просто образ из книг – она дышит мне в ухо. Моя, моя Рада! Мог ли я допустить, когда ты танцевала под “Spice girls” в «Старом замке», а я, оцепенев, пялился на тебя, что когда-нибудь буду делать с тобой такое? Сильнее возбуждения благодарность тебе. И твоей руке на моей ширинке.

Расстегивает пуговицу, тянет молнию вниз. Ей бы меня этому научить. Ведь, Аристотель, сука, такого не напишет. И Платон, мудак, будет тереть о другом. А главное, вот оно – как, ловко спустив штаны, заполучить пульт управления.

Но касается она его не сразу. Сначала поглаживаниями идет вверх, по лобку – и это приятно. Затем по животу – а вот это уже так себе. Воспоминания – клички, издевки, борьба с мамой, еда в унитаз – вторгаются в сознание, стреляя по еще недавнему воодушевлению. Надо целовать, гладить Раду сильнее, чтобы у нее не осталось сил на исследование моего тела.

Втягиваю живот так, что, кажется, раздавливаю позвонки. Но пальчики лезут вверх. К моей совсем немужественной груди. Вот-вот доберутся, и Рада скажет что-нибудь вроде «да у тебя первый размер».

Вздрагиваю. Рада принимает это за возбуждение; когда она научится понимать меня? Беру ее руки, тяну вниз. К паху. Рада приспускает мои трусы, – только не смотри на них, потому что мама обычно покупает в детской расцветке, с львятами или якорьками – вытаскивает член. Играет с яичками. Отталкиваюсь от камней ягодицами; мне кажется, так член будет казаться больше.

Свободной рукой Рада управляется с молнией у себя на джинсах. Двигаясь, точно играясь, стягивает их вниз. Берет мою руку, кладет себе между ног.

«Как теплый яблочный пирог». Нет, скорее, как свежесваренный, остывающий на плите кисель. Моя рука немеет, растворяясь в этом влажном потоке. А Радина наоборот – ходит вверх, вниз по моему члену. Не знаю, кто бы так смог сыграть ноктюрн на флейте возбужденных труб.

– Поиграй с ней пальчиком, поиграй! – шепчет Рада мне в ухо. – О, сладкий!

И эта фраза, словно вырванная из порно, которое мы, пыхтя и волнуясь, смотрели у Пети Майчука дома, пробуждает меня хлесткими ударами по румяным щекам.

Слышу, чувствую, вижу лишь Раду. Нет памятника, огней, кораблей, моря – все прошло, обратившись в прах. Мы с Радой одни, сконцентрировавшиеся на половых органах друг друга. В ощущении того, что заняты чем-то действительно важным и невообразимо приятным.

Возбуждение еще во мне, но уже без благодарности Раде. Первобытное доминирование плоти навсегда расстается с сентиментальной благодарностью души. Да, они будут соседствовать, периодически здороваясь друг с другом, но отношения их станут настороженными, враждебными; ведь им есть что делить, а уступать никто не захочет. Так они и будут сосуществовать во мне, отравляя отношения с женщинами.

– Эй, вы! Чо вы там жамкаетесь, ебаны в рот?

Крик, раздающийся в темноте, ударяет, как нож безумца из толпы; ты еще пытаешься сообразить, что произошло, а кровь уже капает с лезвия. Рада отшатывается. Торопливо, испуганно поправляет бюстгальтер, застегивает джинсы. Я суетливо натягиваю трусы. И, забыв про мастерок, пакет, тяну Раду прочь от крика.

– А, ну, блядь, стойте!

Мы замираем, дальше – обрыв, из темноты выходят четверо. Их легко сосчитать по огонькам сигарет.

– Я же, бля, сказал, суки, не рыпайтесь! Вы охуевшие что ли?

Говорит тот, кто держится чуть впереди. Он в майке «Гражданская оборона». У него коротко стриженная голова с оставленным белобрысым чубчиком.

– Стоим, стоим, – изображая перемирие, поднимаю руки.

И тут же отсчитываю себя за слабость. Потому что с такими надо бить первому.

– Курить есть?

Ну почему все они начинают с этого вопроса?

– Да, сейчас, – руки трясутся, хоть бы Рада не заметила, когда я лезу в карман за пачкой синего “West”.

– Давай в темпе, – выступает вперед патлатый увалень в майке “The Exploited”. “Punk’s not dead”, а вот у меня такая угроза есть. Изъясняется Увалень так же, как и Чубчик, даже голоса схожи. Наконец достаю сигареты.