Чтение онлайн

Говорят, те, кого мы любим, кто нас любит, уходя, забирают с собой частичку нашего Я, и мне, правда, казалось, что моя целостность – пусть доселе хрупкая, разбалансированная, но целостность – нарушилась.

И я жаждал реверса, чтобы вырваться из закольцованности ситуации, превратившей меня в героя дурной мелодрамы, инфицированного стереотипами и банальностями. Вернуть, поменять, исправить!

Сколько было, есть, будет мыслящих так же? Не понявших ранее? Сообразивших столь поздно? Начавших ценить, когда потеряли? Тысячи, миллионы. Но если их так чудовищно много, то почему жертвы банальностей, превращающих человека в насмешку, появляются снова и снова? Будто не вопросы для человека, а человек для вопросов, и ты знаешь, для чего они существуют лишь в детстве.

Общество штампов. Мир штампов. Вселенная штампов. Штамп рождается. Штамп развивается. Штамп эякулирует. Штамп рождает штампа. Штамп умирает.

Все так, но разве мне или тем, кто был до меня, кто будет после меня, от этого легче? Да, миллион жертв – это статистика, да, горе – это штучный товар, но каждая единица из этого миллиона чувствовала, терзалась, агонизировала. Потому что страдания либо облагораживают, либо превращают в животное.

Девушка стоит на автобусной остановке. В сиреневом платье и бледно-синих туфлях на высоком каблуке. С черной сумочкой в руках. На зацементированной площадке с тремя стенами. Из одной торчат ржавые металлические остовы скамеек; деревянные планки оторваны. К левой стене примыкает небольшое здание. Еще сохранилась желтая вывеска с массивными красными буквами «Продукты». Но никаких продуктов там нет. Стекло за металлическими прутьями разбито.

Автобус останавливается, плюхая ржавым пузом в мутную лужу. Но девушка в сиреневом платье не садится. И водитель, швырнув на дорогу окурок, вдавливает педаль газа. Автобус – в движение, в скрип.

Я стою на другой стороне дороги. Под разлапистыми соснами. На прелом ковре упавшей хвои, через который ощущается твердость камня. Сзади меня – бетонная будка. К ней червяком подползает дорожка. Туалет типа сортир, обозначенный буквами «Мэ» и «Жо».

У остановки тормозит баклажановая «пятерка», номер АР0315КР. Цифры, буквы отпечатываются во мне. Девушка в сиреневом платье подходит к «пятерке». Улыбается, помахивая черной сумочкой. Дверь открывается. И я знаю того, кто сидит внутри. Девушка, оправив платье, подсаживается к нему, и «пятерка», раскрыв веер брызг, отъезжает.

Водитель не будет сомневаться, терзаться, бояться. Он сразу возьмет свое.

Повернет у пустующей фермы, где зомбированный алкоголем и советским прошлым охраняет то ли себя, то ли священную пустоту дядя Митя. Для понту проедет под аркой и помчит, стуча колесами по бетонным плитам, дальше, мимо кладбища, утопающего в аромате цветущей сирени. Наконец затормозит у виноградников, где собирают, а чаще воруют «Молдову» с мелкими, сладкими до приторности ягодами.

Тогда все и произойдет. На капоте, в салоне. Как ему будет угодно.

Или он привезет ее домой. Скрипнет голубой калиткой. Пригни голову, не зацепи виноград. Заведет в комнату. В углу на столе – компьютер, чтобы рубать в “Quake” и “Half-Life”. В центре – кровать полуторка. Да, удобнее, чем на капоте. Делай, что хочешь, как хочешь. Дай волю фантазии, вспомни те фильмы, что смотрел, наливаясь истомой. И плевать, если мама зайдет. Хотя она не зайдет – уважает. Его все уважают. И теперь она в числе этих «всех».

Наверное, Бог – или кто там вместо него, а, мама? – решил прикольнуться: мне – корешки, а брату – вершки. Чтобы затем приговаривать: нет, рабики вы мои, нельзя так судить – хорошее или плохое; ведь мои пути неисповедимы и нет испытания не по силам.

С братом-то – ладно, все понятно: он победитель. Но что за идентификация у меня? Аркадий. Бесполезное, пустое имя. А надо давать правильные, точные имена. Наподобие тех, что носили гномы, жившие с Белоснежкой: Скромник, Весельчак, Чихоня, Молчун. Как бы в таком случае назвали меня? Тормоз? Ущерб? Трус?

Так что, какие тут претензии к Богу? Не Он – или не только Он – покрывался липким страхом у Пети дома или у памятника гвардейцам. Нет. Рада ушла к брату, потому что я предал ее.

И для предателя я знаю лучшую, чем повешение, смерть. Развернуться. Пройти по червяку дорожки к туалету типа сортир. Протиснуться сквозь залежи дерьма, стекла, шприцов. Отыскать дырку, окаймленную засохшими экскрементами. Встать на колени, точно для молитвы Вельзевулу. Засунуть голову. И хлебать, хлебать. Под жужжание дьявольских мух.

Тогда заряженное ружье выстрелит.

Первые дни после возвращения из армии брат не появлялся. И я нервничал, точно перед экзаменами. Настраиваешься, готовишься, переживаешь, но экзаменатора нет, и чем дольше его ожидание, тем волнительнее. Потому что ощущение новой жизни, испытанное мной тем ранним утром, на следующий после застолья у Шкариных день, успело по-хозяйски обосноваться внутри, подведя итог прежней эпохи. Той, что я со свойственной мне впечатлительностью принимал за ад. Но теперь, глядя на нее со стороны, спустя время, я замечал очевидные черты если не рая, то чистилища, где еще присутствовала благодатная возможность выбора.

И вот – все. Без «Квантового скачка» и «Беверли Хиллз 90210». Без чтения на веранде. Без игры в футболистов по телефону. Без ласк и оправданий. Пришло время ответственности.

Противостоять этому невозможно. Можно лишь попытаться сохранить память о том времени, недооцененном, оболганном. Сохранить, чтобы не повторить ошибок прошлого.

В таких случаях говорят что-нибудь вроде: «Я прозрел». Но мое чувство скорее напоминает не прозрение или пробуждение, а холод смерти, накрывший, будто лавина. И человек, ходивший в моей коже, забравший мою тень, умер. Временщик, исполнивший предназначение. На его место пришел новый Я. Временный? Или подлинный? Есть ли вообще разница?

Если кто-нибудь из американских военнопленных в японских лагерях начинал хандрить и стучаться в двери небес, то остальные избивали его, чтобы активизировать инстинкт самосохранения, стимулировать защитные силы организма. Появление брата, потеря Рады – нечто похожее.

– Подъем, Бесогон!

Брат заделался будильником. Неудивительно. Он поднимается засветло, а я обычно дрыхну до десяти, до одиннадцати, несмотря на упреки бабушки. Впрочем, в субботу – это не преступление. Но брат, видимо, так не думает. Отодвигает шторы, пускает свет. Я, защищаясь от солнечных лучей, будто вампир, натягиваю одеяло. Он сбрасывает его, крича:

– Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек! – И тут же: – Перемен, мы ждем перемен!

– Витя, что такое?

Я продолжаю закрываться одеялом, но скорее уже автоматически. С осознанием проигрыша.

– Рота подъем!

– Встаю, встаю…

– Пять минут на сборы, салага!

Он, хохоча, выходит из комнаты.

Поднимаюсь не сразу, растягиваю шлейф неги. Закрыться бы одеялом, поспать еще десять, двадцать минут. Но не с Виктором – этот не даст покоя.

Встаю, разглядывая себя в зеркалах трюмо. На боковых створках – наклейки с трансформерами из мультсериала, мы смотрели его вместе с братом. Я симпатизировал автоботам, а Виктор – десептиконам. Побеждали всегда автоботы, и брат, как бы мстя их сторонникам, набрасывался на меня – конечно, шутя, балуясь, но тумаки его выходили увесистыми. От того я заводился, и Виктор, наверное, довольный тем, что в жизни все не так, как в мультике, хохотал, глядя на меня, шумно сопящего, пыхтящего и неуклюже машущего руками.

Иногда он поддавался мне, и мы принимались кататься по желто-коричневому ковру, рискуя получить нагоняй от бабушки или мамы. Потому что ковер оберегали как главную семейную реликвию.

Бабушка купила его в Москве, в конце сороковых. Время было голодное, нищее. Бабушка, тогда еще незамужняя девушка, жила с матерью – отец погиб в первые дни войны, когда их невооруженную роту погнали на немецкие танки – и двумя сестрами в деревеньке Новоселкино Брянской области.

Чтобы заработать, бабушка, набив сумки яблоками, десяток километров топала к железнодорожной станции, штурмовала крыши поездов, добираясь в Москву. С Киевского вокзала, пахнувшего копченой рыбой, она шла к театру, возле которого продавала яблоки гулявшим парочкам. И так каждые выходные.