Учитель
Шрифт:
– Ты что, бля, в глаза долбишься, урод? Не видишь, девушка руки обожгла! ЕСЛИ ЕЙ НЕ ПОМОЧЬ, ОНА БУДЕТ ОТКРЫТЫМИ РАНАМИ ЗИЯТЬ ЧЕРЕЗ ЧАС!
Ахмет нервно цокнул, набираясь терпения, закатив глаза:
– Найдёшь себе новую раб-силу, – проговорил он, стараясь не лезть на рожон.
– Я себе и нового недоделка, что перекрывает мне воздух, найду!
Мужчины сцепились, но бить друг друга никто не хотел, ведь ещё месяц назад они сотрудничали, что называется, не разлей вода. После его выходки с подставой, где погибли шестнадцать парней Шульмана, половина из которых даже не успела жениться, а тем более завести детей. На этом их дружба резко прекратилась. Еврейский народ и так поголовно истребляли, а тут погибли совсем молодые. Скрепя сердце, Том усмирил гнев, подняв под руки девчонку, провожая её и гостя в свой кабинет.
Они вошли, и Томас Шульман вынул из шкафа аптечку с бинтами и мазями. Ахмет по-хозяйски расселся напротив стола, пока его конвоиры сидели на кожаном бордовом диванчике. Еврей забинтовывал ладони, раздражаясь от каждой падающей слезинки и тихого всхлипывания.
– Хорошие девочки не плачут, – съязвил Озан, – Или ты плохая? Лили тут же метнула искрометный взгляд, прыснув своим бабским ядом, забыв про слёзы:
– Не знаю. Спроси об этом у своего папаши… – буркнула она, и Том беспомощно рассмеялся, заметив реакцию Ахмета, который на мгновение нахмурился, затем набычился и в итоге глупо заулыбался.
Вообще, с такими как Шульман и Озан шутки плохи. Если бы он не знал Томаса достаточно хорошо, то вышиб ей мозг прям тут, на новом столе. И если бы ему был невыгоден еврей, то он пришил бы уже двоих и всё на том же столе.
– Ты знаешь, кто я? Я – Ахмет Озан!
Лили было без разницы, чему Шульман мог позавидовать. Она не знала ни его самого, ни Остина, ни Озана, ни других криминальных группировок с их охранено известными фамилиями.
– Мне как-то наплевать… – прошипела она сквозь зубы, но Томас её тут же прервал, случайно, сорвав с языка.
– Еврейской девушке таки стоит вести себя более скромно, да?
Через десять минут машина увезла девушку домой, а Томас вернулся к работе. Да, она надулась, обиделась и уже проклинает еврея всеми известными ей способами, чертыхала и шила куклу Вуду. Но Тому было на это всё равно. В этом мире он сам сделал себя, свой бизнес и свою судьбу. А также он делал под себя и Лили, потому что он Томас Шульман.
– Итак, чего ты припёрся? Хочешь вести со мной херовые дела и губить моих людей? Хер там плавал, Ахмед! Я знаю тебя с горшка, ты тот ещё прохвост!
– Нет, Том. Я принёс свои извинения. – Озан швырнул еврею конверт с деньгами. Шульман не притронулся.
– Во сколько ты оценил их? – спросил Томас с издевкой, не поднимая взгляда на конверт.
– Пятнадцать тысяч, ровно. Этого хватит, чтобы зарыть топор войны?
Глава IX
После чёрной полосы обязательно наступит белая. И если же она не наступает, то её можно насыпать на стол и пройтись, наконец. Вопрос в том, станет ли от этого легче? Но Шульман, как истинный иудей, никогда не опустился бы до подобной безысходности. Наркотики, алкоголь и распутные сучки – удел слабых. Но и сильным постоянно быть невозможно. Он сидел в своём кабинете, прикрыв глаза пальцами, слушая предложение Чарли Остина о том, чтобы ещё несколько людей пришли в его бар, ведь Озан по-прежнему ставил ему палки в колёса. Один день хуже другого.
– Что ты имеешь в виду, Чарли? Я не хочу начинать войну с турками! Ист-Энд в опасности быть опрокинутым! Лидеры групп, их беременные жены и дети погибнут! Слишком много крови. Доброе гребаное утро! – Его пальцы потянулись к алкоголю, передавая Чарли неоткрытую бутылку виски.
– Такова жизнь. Это бизнес. – Чарли закончил свою гребаную серенаду.
Томас сейчас метался из угла в угол. Да, он оказался между двух очень выгодных ему огней. Он, само собой, руководствовался правилом: «Обмануть нееврея – это святость», поэтому и ходил по этому свету и обманывал всех ради собственной выгоды. Не будь Том таким лжецом, то ничего бы у него сейчас не было. Сотрудничать с Остином и сотрудничать с Озаном одновременно? Это как шлюхе садится на два члена одновременно, и делать вид что всё в порядке, симулируя удовольствие, пока эти самые органы больше трутся друг об друга, чем о нужные им стенки. С другой стороны – это двойная выгода, которая волновала Тома сейчас больше всего.
– Черт побери! Я порезал палец! – Сказал Чарли, прижимая его к губам, задев едва сколотое горлышко бутылки, откупорив её.
– Что у тебя за кровь? Менструальная что ли? – Томас усмехнулся, осматривая бутылку, но Чарли шутки не оценил, продолжая сверлить еврея взглядом. Ох уж эти стеклянные глаза, пустые и какие-то мрачные.
Единственной отрадой после паршивого дня для Шульмана обычно была Лили и её объятия, в которые он утыкался как маленький мальчик, оставалось только обоссаться в штаны. Но и она не разговаривала со ним уже почти неделю. «Ты на меня накричал!» – пропищала она в трубку после его двадцать четвёртого звонка. Конечно, он на неёнакричал, потому что Лили сделала то, что Том запретил. Пошла напором и получила своё.
– Завтра в три я заеду за тобой, будь готова.
Ох уж эта глупая рыбешка. Ещё немного, и она попадётся на еврейский крючок, после которого ей будет очень несладко, а пока пусть капризничает и крутит Томасом, сколько влезет.
Шульман заехал за ней в три, как и обещал. Заходить в дом не хотелось, поэтому он вышел из машины, любуясь просторами.
– Ляпота.
– Нравится? – спросил его с улыбкой Исаак, высунувшись в окно.
– Хуже места не придумаешь. Отвратительно!
Глухая деревня, поля, луга, овощи, фрукты и никакого смога. Тихо, мирно и, вроде как, даже уютно. Лили наконец вышла из дома. Том обернулся на скрип двери и застыл. До этого он видел неуклюжую, но симпатичную девушку в старой колледжной форме и ободранных туфлях. Она походила на ребёнка, за которым плохо следит мамаша. Сейчас же к нему шёл чудесный лебедь, заменивший гадкого утёнка. Вся её красота и нежность были скрыты под потертыми тряпками и грузом не девичьей работы, придавленные тяжёлой учёбой. На ней было прямое, с заниженной талией платье кремового цвета, с коротким, доходящим лишь до колен шлейфом. Судя по его нежности и лёгкости – шёлковое, украшенное кружевом.Телесные чулочки на стройных ножках, и туфли-лодочки с множеством страз. Неброский макияж и подзавитые волосы – весьма неплохо. Она подошла ближе, и Том окончательно поплыл, лицезрея её детскую и такую чудесную красоту. Лили немного надула губки, говоря этим, что ещё обижается на него и немножечко злится. Еврей усадил её в машину, где девушку ждал букетик цветов.
– Цветы? – улыбнулась она, поднимая белые розы, которые больно укололи её шипами, и она вскрикнула, – Тебя, случаем, сегодня молния не ударила?
Шульман притянул к себе зажившую после ожога ручку, такую ласковую, прижимая к своему лицу, чувствуя запах крема.
– Ты всё такая же неуклюжая… – сказал он, поцеловав кисть, уделив больше внимания уколотому пальцу, откуда хлынула кровь.
Лили неровно задышала, значит, Том всё делал правильно.
– Может, поцелуемся? Дорога долгая… – нагло спросил он, приближаясь к её губам, – А ты красивая, изящная…
Лили оттолкнула его, кокетливо стреляя глазками, добиваясь сначала извинений, потом раскаяния, а в конце – подчинения.
– Прости меня, непослушное создание, за то, что повысил свой голос на один тон! – Лили рассмеялась, отодвинув Тома, упираясь ладонями в грудь, но он сам притянул её за осиную талию к себе, оставляя жадный поцелуй. – Ты чего, бля, уставился, извращенец? – еврей поднял взгляд в зеркало на Исаака, который изредка просматривал на них. – Ждёшь, пока мы тут не начнём детей делать, а ты сможешь свой хобот подергать, а?
Том забыл, с кем находился, выпуская еврейское и хамское нутро, снова зарывая «истинного» себя.
– Как не стыдно, мистер Шульман! Теперь моя очередь бить вас линейкой? – посмеялась Лили, извиваясь от его поцелуев на девичьей шее, которые больше щекотали, чем возбуждали и её, и его.
– Сейчас я тебе покажу линейку!
Она на всё смеялась, улыбалась и от души хохотала, и только ближе к колледжу Том понял, что она уже датенькая.
– Ты где вмазать успела?! – удивился мужчина, на что Лили показала ему язык, а после дыхнула в лицо, доказывая обратное. Запах её любимых яблочных карамелек и едва уловимый – бренди, мать его, бренди.