Чтение онлайн

Но пещерные совы единодушно стояли за ужин, притом не откладывая, и потому не пожелали задерживаться. Они решительно двинулись дальше. Сплюшки вывели их по узкой тропе на самый берег реки. Она бежала быстро, с шумом, как все горные потоки в летние вечера после того, как солнце весь день растапливает снег на вершинах. На тот берег шла каменистая плеяда, которую волны облизали до невероятной гладкости. Пришлось двигаться осторожно, по одному, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях и не оказаться унесёнными водой. Пока вся компания переправлялась через реку, сплюшки весело выкрикивали с ветвей новые песенки и размахивали зажатыми в когтях баночками со светлячками, которые, будучи потревоженными, ярко сияли, освещая путникам дорогу.

— Не шмякнись в воду, папаша! — кричали сплюшки Торину, который осторожно шёл по камням, согнувшись в три погибели. — Вымочишься — станешь похож на мокрую ворону! Норка — не ветка, в грязи измажешься!

— Следите, чтобы Бильбо не ел от пуза! — кричали другие. — Такой толстяк не вскочит на крыло!

— Тише, тише, мои поющие друзья! Хороших вам песен! — остановил их Гэндальф, который замыкал шествие. — И деревья имеют уши, а некоторые совы — чересчур длинные клювы. Хороших песен!

Наконец они подошли к Последнему Домашнему Приюту, дупло которого гостеприимно светились в сумраке, приглашая усталых путников спокойно отдохнуть в глауморе на земле.

Странное дело: о том, что хорошо, о днях, которые провел приятно, рассказывается скоро, и слушать про них не так уж интересно. А вот про то, что неприятно, что вызывает страх или отвращение, рассказы получаются долгими и захватывающими.

Путешественники провели в гостеприимном Приюте немало дней, по меньшей мере половину лунного сезона, и покидать его им не хотелось. Бильбо с радостью оставался бы там ещё и ещё, даже если бы мог без всяких хлопот по одному только желанию перенестись домой, в пустыню Кунир, в своё любимое зелёное сагуаро. И всё же рассказать об их пребывании там почти нечего.

Хозяин Приюта, настоятель Элронд, был другом сплюшек и предводитель тех смесков, у которых в предках числились сплюшки и совы с Далеко-Далеко.

Он был благороден и прекрасен ликом, как светозарный Глаукс, могуч, как великие угленосы Га Хуула, мудр, как лучшие из волков-прорицателей, величествен, как низвергающая цепь Священных Вулканов, и добр, как вскормившая великого Фаолана мать-медведица. Приют Элронда был само совершенство; там было хорошо всем — и тем, кто любит поесть и поспать, и тем, кто любит трудиться, и кто любит слушать или рассказывать истории, петь или просто сидеть и думать, и тем, кому нравится всё понемножку.

Злу не было места в Серебристой мгле.

Наши путешественники за несколько дневных циклов отдохнули и набрались сил. Настроение у них исправилось, капюшоны им починили, царапины залечили, наполнили сумки Двалина вяленой мышатиной, лёгкой по весу, но очень питательной, и надавали много полезных советов. Так они дожили до кануна дня Святых Рек и с восходом солнца в день Святых Рек должны были отправиться дальше.

Элронд, будучи не только настоятелем, но и учёным, собравшим в Приюте множество умных книг, в совершенстве знал руны. За день до отъезда он подошёл к собирающимся пещерным совам и попросил показать ему карту. Он развернул её, придавил когтём и долго разглядывал, качая головой. Элронд не очень одобрительно относился к пещерным совам — вернее, не очень одобрял их любовь к золоту и периодическую жажду отправиться в опасное путешествие, — но он ненавидел морских змеев, их жестокость и коварство. С сожалением он вспоминал весёлый и оживлённый город Дейла, так как видел потом его мрачные развалины и мутные, покоцанные берега реки Быстротечной. На карту падал свет широкого серебряного месяца. Элронд поднял карту кверху и посмотрел на просвет, щуря тёмные глаза.

— Что это? — курлыкнул он. — За простыми рунами, говорящими "Большие норы там в вышнину, три размаха можно в ряд", — проступают лунные буквы!

— Что за лунные буквы? — Бильбо не мог долее сдерживаться. Его манили красоты и тайны карты, которую сплюшка сейчас сжимала в когтях. Подумать только — всего один пожелтевший от времени и лишений лист, а столько информации он скрывал!

— Лунные буквы — те же руны, но обычно они не видны, — ответил Элронд. — Их разглядишь только в лунные ночи, когда луна светит на них сзади, а есть такие хитрые лунные буквы, что видны только при той фазе луны, в какой она была, когда их начертали. Их изобрели пещерные совы, мастаки по части скрытности и секретности, и писали серебряными перьями, выдранными из хвоста альбатроса. Эти надписи, очевидно, сделаны в такую, как сегодня, ночь — в канун дня Святых Рек.

— Что они означают? — спросили Гэндальф и Торин одновременно, немного раздосадованные тем, что Элронд обнаружил такую вещь первым, хотя и то сказать: до сих пор такого случая не представлялось.

— "Стань в Дьюрин день у серого камня, когда прострекочет дрозд, — прочёл Элронд, — и заходящий солнечный лик последний луч на вход бросит".

— Дьюрин, ну как же! — звонко курлыкнул Торин. — Он был старейшим из старейшин древнего рода Длиннолапых и моим самым первым предком. Я — потомок Дьюрина.

— И что такое Дьюрин день? — поинтересовался Элронд. Он любил узнавать новые обычаи, новые традиции живущих в мире сов, поэтому никогда не стеснялся проявлять любопытство.

— Как всем должно быть известно, мы называем Дьюриным тот день, когда последняя осенняя луна и солнце стоят в небе одновременно. Боюсь, что нам это знание не очень-то поможет, так как в наше время утрачено умение вычислять, когда же наступит такой день.

— Это мы посмотрим, — вмешался Гэндальф. — Что-нибудь ещё написано?

— При сегодняшней луне больше ничего не разобрать, — ответил Элронд, чей лик дрогнул от лёгкого разочарования, и отдал карту Торину. После чего все встали на крыло и полетели посмотреть, как пляшут и поют маленькие непоседливые сплюшки.

Восход дня Святых Рек был таким же прекрасным, о каком можно только мечтать: на голубом небе ни облачка, лучи солнца танцевали на воде. Путешественники вылетели в путь, сопровождаемые мелодичными криками сплюшек, прощальными песнями и добрыми напутствиями. Они были готовы к дальнейшим приключениям и твёрдо знали поток, который вынесет их через горы дальних Пустошей в лежащую за ними неизвестность.

Десятки воздушных потоков вели в горы, изрезанные множеством расселин. Но не все эти потоки были полезными — многие из них оказывались ложными и вели совсем не туда, куда путникам было нужно. В расселинах же гнездились летучие мыши, огромные, как сами совы, крепкоклювые вороны и подстерегали страшные опасности.

Много заходов и восходов солнца и много взмахов крыльев пролегло между нашими путешественниками и Последним Домашним Приютом. Они летели всё выше и выше над уровнем великого моря; воздух неприятно давил на головы и крылья, воздушные потоки становились непредсказуемыми, трудными, опасными, дни — всё более бесконечными. Если остановиться в полёте, глянуть назад — внизу, сквозь бледную бахрому облаков, расстилалась местность, которую они не так давно покинули. Далеко-далеко на юго-западе в сиреневой дымке лежала родная страна Бильбо, мир безопасный и уютный, и в нём — его собственный сагуаро. Становилось холодней, меж скал свистел пронзительный ветер, забирался под перья и пух, и совы с всё возрастающей тоской вспоминали тёмные края, покинутые ими.

Порой со склонов скатывались камни, вырвавшиеся из растопленного дневным солнцем снега, и проскакивали между путешественниками или пролетали над головой. Дневной сон стал опасным — дозорным приходилось наблюдать не только за небом, в котором нет-нет, да мелькали бледные силуэты ворон, но и за нависающими в необъятной дали снежными шапками, которые в любое мгновение могли начать свой путь вниз.

Ночи были промозглые, неуютные, путешественники не смели петь и громко разговаривать, так как эхо раскатывалось самым жутким образом, и тишина явно хотела, чтобы её не нарушало ничто, кроме шума воды, воя ветра и стука камней. "Там внизу разгар лета, — думал Бильбо. — Совы готовят зимние дупла, ловят сверчков… Мы ещё с гор не начнём спускаться, а там уже у весенних птенцов полёты начнутся".