Чтение онлайн

Ребенок: Почему небо голубое?

Я: Это имеет отношение к воде. Видишь ли…

Ребенок: Бетти приедет завтра?

Я: Она сказала, что приедет, но…

Ребенок: Мы забыли про свечку. Ты сказал, что мы достанем свечку…

Я: Мы ее достанем, у нас просто не было…

Ребенок: Если бы ты был буйволом, тебе бы нравились спагетти?

И так далее…

В такие моменты плыть по течению важнее, чем «обмениваться информацией».

Люди думают, что разговор и мышление – это две отдельные вещи. Или что существует какой-то строгий порядок: сначала я думаю, потом говорю или кто-то говорит, потом я думаю.

На самом деле когда мы общаемся, то создаем «внутренний разговор». Он представляет собой огромный список того, что мы уже произносили и слышали раньше. В нашей голове хранятся памятные слова, моменты, которые происходили, радость и грусть, которые мы испытывали во время беседы с кем-то. Но там есть и менее очевидные вещи – например, воспоминания о том, как мы узнали о своей «роли» в общении с окружающими и считаем ли мы себя вправе говорить нечто определенное.

Если мы мало общаемся в юном возрасте, бывает трудно начинать взаимодействие с людьми в дальнейшем. Взрослым труднее научиться понимать других людей.

Могу ли я задать вопрос, если не понимаю, что происходит, или лучше не делать этого? Могу я позволить себе какое-то время гадать о смысле происходящего или лучше поскорее разрешить ситуацию? Нуждаюсь ли я в поощрении и вознаграждении от других или могу какое-то время обходиться без этого? Чувствую ли я, что существует «настоящий я», который сильно отличается от того «меня», которого видят другие люди? Как много значит то, что собеседник считает меня хорошим человеком? Что мне делать, когда кажется, что со мной обошлись несправедливо? Что мне делать, если кажется, что с другими обошлись несправедливо? И тысячи других вопросов…

Монументальная задача – научиться подбирать слова для объяснения того, что я имею в виду, что я думаю, помню или понимаю. Мы можем считать, что знаем что-то, но пока мы не найдем нужные слова и не произнесем их, то на самом деле ничего не поймем. Когда я говорю то, что думаю, люди могут задавать мне вопросы и сравнивать услышанное со своим знанием – только тогда мы можем проводить сравнение.

К примеру, я рассказываю вам, что произошло со мной на кассе в супермаркете. Я дал банкноту в 20 фунтов, а мне отсчитали сдачу с десятифунтовой банкноты. Вы говорите, что с вами тоже случилось нечто подобное, и какое-то время мы говорим о кассирах. Потом вы вспоминаете, что когда-то сами работали на кассе. Наш разговор смещается к соображениям о том, каково быть человеком, который выдал неправильную сдачу. Мы говорим о гибком графике работы и о трудовом договоре по оплате фактически отработанного времени. Мы расширяем наши знания о кассирах и наши чувства по отношению к ним. Когда я в следующий раз иду за покупками, эта беседа находится у меня в голове и определяет, что я говорю и делаю, когда стою возле кассы.

Если я не практикуюсь в таких вещах, мне трудно облекать свои мысли в слова и участвовать в процессе обучения. Но это не вопрос усвоения «правильных методов». Это берет начало в разговорах моей юности, когда меня поощряли заканчивать сказанное и внимательно слушать. Дело в том, что одним из главных слушателей являюсь я сам. Я слушаю себя. Вы слушаете себя. Так мы узнаем, что «работает», а что нет.

Допустим, я что-то говорю и обнаруживаю, что окружающие не слышат или игнорируют меня. Я, скорее всего, откажусь от такой манеры разговора. Потом я рассказываю что-то другое, и меня начинают слушать. Я буду возвращаться к такому стилю и проверять, насколько хорошо он действует. Этот маленький сценарий становится более сложным с учетом того, что все люди разные и некоторые значат для нас больше, чем другие. Это значение может быть разным: к примеру, я могу отчаянно нуждаться в одобрении человека, но не в его симпатии. Другой может вызывать отчаянную потребность во внимании или любви. Мне нужно находить подход к каждому.

Между тем все эти люди делают то же самое!

В разговоре мы обретаем самих себя. Мы делаем это методом проб и ошибок, слушая других и то, что мы говорим сами.

В разговоре мы обретаем самих себя.

Поэтому иногда – но, разумеется, здесь не стоит перегибать палку – бывает полезно беседовать с нашими детьми о том, как мы разговариваем. Вы узнаете, что дети взрослеют, когда они начинают по собственному почину беседовать с вами о манере разговора. Они делают замечания по поводу того, как вы говорите: упоминают тон вашего голоса; слова, которыми вы пользуетесь; ваш акцент; как вы говорите, когда пытаетесь сказать что-то важное (или не важное); как меняется ваш голос при разговоре с определенными людьми и так далее. Когда они больше не хотят быть маленькими, то желают, чтобы вы перестали обращаться к ним «детским» тоном.

Хотя такое поведение может казаться досадным, это важная часть развития искусства диалога. Это сортировка информации и формирование разума. И нам нужно принимать участие в этом процессе, разговаривая с детьми и слушая их.

Это отчасти согласуется с тем, что мы обычно называем «знанием» – с тем, что мы находим в книгах, в домашней работе, полученной от учителя, или в рабочих инструкциях. Это еще и то, как мы думаем, что мы чувствуем по отношению к людям и как оцениваем себя.

Все, что мы знаем, – взаимосвязано. Мы часто делаем вид, будто можем отделить одно от другого. Мы представляем, что сможем войти в комнату с табличкой «знание» и научиться французским глаголам, потом войти в комнату с табличкой «как быть добрым» и научиться доброте, а потом заглянуть в комнату с табличкой «как говорить ясно» и научиться делать это. К тому же мы делаем вид, что все эти комнаты существуют отдельно друг от друга.

На самом деле мы будем учиться доброте (или неприязни) в той ситуации, когда учим французские глаголы в комнате с табличкой «знание». Когда кто-то по-доброму относится к нам, то мы чувствуем, что нас слышат, и учимся тому, чему нас учат, – нравится нам это или нет. Французские глаголы могут быть трудными для меня не потому, что они трудны сами по себе, а потому, что я считаю себя человеком, который не умеет задавать нужные вопросы или не может выразить свои чувства в словах. То есть характер общения либо помогает мне учить французские глаголы, либо создает впечатление, что у меня нет никаких способностей к этому.

Все это на самом деле не имеет отношения к французскому языку. Это относится к тому, как важные для меня люди (в том числе мои родители) общались или не общались со мной и как они демонстрировали мою роль во взаимодействии с ними. В детстве для меня было очень важно, что они говорили о моих мыслях.

Когда мне предоставили свободу и уважение, когда меня внимательно слушали и по-доброму относились ко мне, я почувствовал, что имею право знать все, что угодно. И что я могу выбирать, чему и как нужно учиться, поскольку у меня есть твердое мнение о себе.

Вы можете предоставить такую же возможность своим детям не читая моих объяснений! Все мы можем разговаривать друг с другом… если нам позволяют это делать.

Все мы можем разговаривать друг с другом… если нам позволяют это делать.

А это как раз не очень просто.

Гораздо легче заставить детей что-то делать без объяснений. Мы изобрели массу вещей, позволяющих не общаться с ними: компьютерные игры, планшеты, телевизор, iTunes и так далее. Дети хотят их, и мы покупаем. Все счастливы.

Полагаю, пора задуматься об этом.

Нам нужно прилагать сознательные усилия при общении. Не стану делать вид, будто это просто. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, то не разговариваю со своим младшим сыном. Он хочет побеседовать со мной и показать какие-то комиксы, которые сейчас читает. Со своей стороны, я считаю их содержание незначительным по сравнению с моей нынешней работой. У меня есть целых двадцать причин считать, что она важнее всего: я взрослый, а все взрослые занимаются полезными делами; я зарабатываю на жизнь, когда пишу эту книгу; делая это, я делюсь с миром умными мыслями; я занят, и это состояние придает мне весомости… ах да, я ничего не имею против комиксов, но это лишь картинки с прикольными репликами. Это «оправдывает» мое нежелание общаться с сыном.