Чтение онлайн

Окольничий укатил в Углич на другое утро, а Юшка в тот же день поскакал в деревеньку.

Г л а в а 7

ГОДУНОВ И ДЬЯК САВВАТЕЙ

Когда темная ночь опустилась на государев Кремль, Борис Федорович вышел из своих палат и по Троицкой улочке направился к Чудову монастырю.

Сопровождал правителя всего лишь один человек, его личный телохранитель, могучий француз Яков Маржарет.

Никогда еще Борис Годунов не выходил со столь малой охраной. Он не взял с собой даже самых ближних послужильцев.

Рослый Маржарет шел слегка впереди, освещая путь слюдяным фонарем; при французе шпага, кинжал и два пистоля.

В переулке послышались голоса. Годунов тотчас настиг Маржарета и увлек его за стену монастыря.

– Фонарь прикрой.

Телохранитель накрыл фонарь полой плаща. Стрельцы с факелами прошли мимо, отблески огней плясали по сухим бревенчатым стенам.

Вновь пошли по Троицкой. Обогнув монастырь, ступили к небольшим хоромам в два жилья. Маржарет застучал в калитку, никто не отозвался; Маржарет громыхал долго и настойчиво, и вот, наконец, из сторожки послышался сонный, глухой голос:

– Кого черти носят? Опять калика?

Привратник распахнул оконце в калитке, поднял фонарь, ахнул:

– Батюшки!.. Боярин Борис Федорыч!

– Не гомони, холоп, - строго одернул привратника Годунов.
– У себя ли Савва?

– У себя, батюшка боярин, - открывая калитку и низко кланяясь, залебезил привратник.
– Где ж ему в эку пору быть? Вон и свет в окне.

Приходу правителя дьяк Сааватей Фролов немало подивился:

– Что привело тебя в сей поздний час, боярин?

Годунов кивнул Маржарету, и тот вышел в сени. Боярин же уселся на лавку.

– Так один и живешь, дьяк?

Савватей развел руками:

– Жену Господь прибрал, а сыновья в ливонской неметчине пали.

Было дьяку за пятьдесят; крупный, осанистый, с цепким, пытливым взором; курчавая борода стелется по широкой груди.

– Не велишь ли подать вина, боярин?

– Не до застолья ныне, дьяк. Явился к тебе по государеву делу… Ведомо мне, Савватей, что ты духовную грамоту царя Ивана Васильевича писал.

– Духовную?
– насторожился дьяк.
– Писал, боярин.

– Крепко ли хранишь? Не просил ли кто показать царское завещание?

Вопрошал Годунов строго, не сводя напряженных глаз с Фролова.

– Храню в потайном ларце, - всё также настороженно отвечал дьяк.

– Дале, Савватей.

Но дьяк умолк.

– Чего ж замолчал? Мне доподлинно ведомо, что к тебе приходили за грамотой, Савватей. Доподлинно!

Борис Годунов конечно лукавил. Он и знать ничего не знал, что к Савватею наведывались какие-то люди.

«Пронюхал!
– изумился дьяк.
– А, может, и самого Нагого изловил. Вот беда-то. Теперь не уклонишься. Не зря про Годунова говорят, что у него и в затылке глаза».

– Приходили, боярин, - сумрачно признался дьяк.
– О завещании пытали.

– Вот и я о том же. Откуда?

– Из Углича, боярин.

– Нагие?!
– в глазах Годунова промелькнул испуг. Савватей то приметил.

– Нагие, боярин.

Борис Федорович, стараясь скрыть смятение, заходил по горнице. Нагие не дремлют! Ужель что пронюхали? Ужель царь завещал на престол Дмитрия?

– Слушай, дьяк, - голос Годунова дрогнул, ему так и не удалось скрыть волнение.
– Что ты поведал Нагим?

«Мечется боярин, - заметно поуспокоившись, подумал Савватей.
– Нагие для него лютей ордынца».

Вслух же спокойно и с достоинством молвил:

– Побойся Бога, боярин. На душу греха не приму, то дело свято. Не мне цареву холопу, государеву грамоту оглашать.

– Так ли, дьяк?
– пронзил его взглядом Годунов.
– Мишка Нагой казны не пожалеет.

Теперь уже правитель не сомневался: к дьяку приходил именно «пропавший» из Углича Михайла Нагой.

– Ведаю твои мысли, боярин. Дескать, за тридцать серебренников душу свою продал, как Иуда Христа. Напрасно, боярин. Честен я перед Богом и государем. Нагого я прогнал.

– Смотри, дьяк, - угрозливо протянул Годунов.
– Коль солгал, добра не жди… Доставай завещание.

– Пошто, боярин?
– похолодел Савватей.

– Пошто?
– хмыкнул Годунов.
– Не место здесь царскому завещанию. Уж, коль Мишка Нагой наведался, твой дом в покое не оставят. Заберу грамоту во дворец.

– Прости, боярин, но передать тебе завещание, я не волен. Грамоту приказано огласить на Боярской думе.

– Оглашу. Доставай, Савватей.

Но дьяк и с места не сдвинулся, брови его нахмурились, лицо окаменело.

– Не гневайся, боярин, но грамота никому в руки не завещана. Один лишь великий государь волен ее на Думе огласить.

Годунов вспыхнул, по чистому белому лицу его пошли пятна.

– Аль неведомо тебе, дьяк, что дела свои вершу по воле царя? Не кто иной, как сам государь, послал меня к тебе.

– В сей час? С одним лишь иноверцем? Мыслимо ли то, боярин?

Годунов и вовсе побагровел.