Чтение онлайн

– Встань, сыне, - изронил Геласий.
– Я не властен перед Всевышним. Все мы рабы Господни.

– Господу всегда покорны, владыка. Однако ж судей неправедных да убивцев нам нельзя терпеть!
– отозвались из толпы.

– Сатанинский дух вселился в ваши души!
– повысил голос Геласий.
– Велик ваш грех перед Господом. Царевич Дмитрий ушел из сей бренной жизни своей смертью. Такова была Божия воля. Вы же угодили в тенета лукавого и содеяли смертоубийство слуг помазанника Божия. И позвал вас на тот тяжкий грех, сей колокол бунташный!
– владыка ткнул перстом в сторону звонницы.

– Так ли, владыко? Ужель и сполох предался сатане?!
– немало подивились угличане.

– Предался, братья. То не Христов голос звал вас на злодейство, а лукавый. А посему оный колокол Богу не угоден. На нем кровь мирская. Помазанник Божий, царь Федор Иоаннович, повелел предать сатанинский сполох казни.

Толпа охнула, закрестилась. Не было такого на Руси. Ни деды, ни прадеды не ведали, слыхом не слыхивали, чтоб где-то надругались над набатным колоколом.

Клешнин повелел стрельцам лезть на звонницу.

– Скиньте дьявола!

Скинули.

Бунташный колокол, в 19 пудов, грянулся о площадь. Стоном и гулом отозвалась земля. Слепцы, нищие, калики, блаженные во Христе на коленях поползли к сполоху.

– Прочь, смердящее семя!
– рявкнул окольничий.
– Стрельцы, гони рвань! В кольцо сполох!

Стрельцы уняли нищую братию, окружили колокол, ощерились бердышами. К сполоху ступили железных дел мастера.

И началась казнь!

Сорвали с колокола ухо.

Срубили крест.

Вырвали язык.

Посадские, крестясь, восклицали:

– То грех великий!

– Колокола сраму не имут!

– Покарает Господь Бориску!

А казнь продолжалась. К увечному сполоху шагнул тяжелой поступью углицкий палач Тимошка Кривец. Сопя, боднул диким, прищуренным глазом толпу, деловито плюнул в широченную ладонь.

Посадские недоуменно вопрошали:

– А Кривец пошто? Аль пытать кого?

Клешнин что-то молвил бирючу, и тот гулко и зычно пояснил:

– Повелел великий государь Федор Иоаннович высечь сей крамольный колокол!

И вновь толпа ахнула, дивясь неслыханному наказанию.

– Не мог то повелеть боголюбивый царь Федор! То Борискин указ!
– закричали посадские.

Клешнин кивнул стрельцам, приставам и земским ярыжкам; те метнулись в гудящую толпу, выискивая смутьянов.

– Починай, Тимоха, - взмахнул рукой окольничий.
– Стегай в двенадцать боев.

Кривец недобро набычился, как будто вышел сечь не медное литье, а живого преступника, и остервенело полоснул плетью по сполоху.

Застонал, зарыдал горько и неутешно юродивый. С иступленным взором, громыхая веригами159, прошел сквозь красную стену стрельцов и пал, распяв руки, на колокол.

– Обижают тебя, родименький… Больно тебе, кровушкой исходишь. Вот и язык тебе вырвали. Горе, горе Руси!

Кат в замешательстве глянул на окольничего, но тот и сам малость растерялся: свят юрод, цари - и те блаженных почитают. Молча постоял столбом, а затем незлобиво молвил:

– Шел бы ты, Прокофий.

Юродивый медленно повернулся на голос; глаза его расширились, в них застыл жуткий, устрашающий Клешнина, ужас. Он невольно перекрестился, а блаженный голой трясущейся рукой снял с худой и грязной шеи тяжелый медный крест, поднялся и завопил на всю площадь:

– То диавол! Спасайтесь, православные!.. Вижу кровь, много крови!

Юродивый, оглядываясь на Клешнина, побежал к Спасу. Толпу же взяла оторопь.

– Беду предрекает блаженный.

– Грядет лихолетье…

Угрюмо крестились на храм, вздыхали.

Кат Тимоха истязал колокол…

ЭПИЛОГ

Борис Годунов люто расправился с мятежным городом. По обычаю того времени, осужденных в ссылку преступников «метили», лишая их возможности побега: клеймили и рвали ноздри. Многим угличанам, за особые провинности отрезали уши, а за «смелые речи» лишили языка, двести человек казнили смертью.

Тела Битяговского и его сородичей, кинутые углицким народом в яму, вынули, отпели в церкви и предали земле с великой честью.

Братьев Нагих, после пыток, сослали в дальние города. Михайлу Федоровича - в Каргаполь.

Карая невиновных, Борис Годунов с такой же дерзостью наградил злодеев, дав богатые земли и поместья мамке Василисе Волоховой, жене и дочерям Битяговского.

Угличане не поверили расследованию Клешнина и Шуйского, продолжая утверждать, что царевич Дмитрий убит приспешниками Бориса Годунова. Потому и себя сочли несправедливо наказанными.

1 апреля 1592 года в день высылки (как рассказывает краевед А. Лобашков), был в городе «великий плач и стенания». Целыми семьями отправлялись в Сибирь многие жители города.

Весь год они на себе, под конвоем стражников, тянули набатный колокол до Тобольска. Немало настрадались в пути. И колокол, пока тащили его через холмы и овраги, переправляли через реки да болотные топи, тоже получил отметины, был поцарапан.

В Тобольске тогдашний городской воевода князь Лобанов-Ростовский велел запереть корноухий колокол в приказной избе, сделав на нем надпись: «Первоссыльный неодушевленный с Углича»160.

Затем колокол висел на звоннице церкви Всемилостивого Спаса. Оттуда был перемещен на Софийскую соборную колокольню. А в 1677 году, во время большого тобольского пожара «расплавился, раздался без остатка».

Итак, с 29 мая 1677 года настоящий углицкий ссыльный колокол перестал существовать. Волею судьбы «вечный ссыльный» оказался не вечным.

В ХУ111 веке отлили новый колокол - такой же по весу, но отличающийся от прообраза по форме. Павел Конюскевич, митрополит Сибирский и Тобольский, «для отличения его от прочих колоколов приказал учинить на нем надпись следующего содержания: «Сей колокол, в который били в набат при убиении благоверного царевича Дмитрия 1593 году, прислан из города Углича в Сибирь в ссылку во град Тобольск к церкви всемилостивого Спаса, что на торгу, а потом на Софийской колокольне был часобитный, весу в нем 19 пудов, 20 фунтов».