Чтение онлайн

Один из присяжных спросил свидетеля-приказчика:

– Сегодня хозяйская лавка торгует?

– Нет.

– А хозяйка?

– Больная лежит.

Старшина (врач) спросил Филина:

– Чем больна ваша жена?

– Брюшным тифом.

– А нет ли у вас докторских рецептов?

– Есть; вот они.

Рецепты не оставляли сомнения: тиф.

Обвинитель сказал спокойную, но убедительную речь; защитник сказал, как умел. Но речи не могли повлиять на присяжных. Дело было ясно для рассудка и трудно для совести. Присяжные были строгие. Судьи видели, что они могли обвинить Корытова, и поставили отдельный вопрос о факте. Председатель сказал присяжным, что им была дана возможность произнести почти соломоновское решение. Они признали подлог доказанным, а подсудимого не виновным.

Если вы имеете в виду ходатайствовать о дополнительных вопросах, надо иметь проект их наготове. Иначе вы можете оказаться в неловком положении, когда председатель спросит: «В каких выражениях вы полагали бы изложить этот вопрос?»

Здесь кстати заметить, что наши молодые защитники питают большое недоверие и страдают совсем ненужной застенчивостью по отношению к судьям и прокуратуре. Они никогда не решаются заговорить с ними о деле, в особенности – страшно сказать! – посоветоваться с ними. За это самолюбие – или скромность? – расплачиваются подсудимые. А между тем указания опытных людей могут быть очень полезны для начинающих.

Нелегко быть хорошим прокурором или защитником. Но быть безукоризненным председателем бесконечно трудно. В представителях сторон увлечение и даже некоторое сознательное пристрастие не только естественно, но, в сущности, и почти безвредно. Иное дело председатель. Недостаток беспристрастия в нем есть источник великого зла. Правда, власть его ограничена законом, и правила устава в этом отношении близки к совершенству. Их можно назвать писаным разумом. Но председатель имеет возможность соблюдать их с большей или меньшей требовательностью и в зависимости от этого предоставлять сторонам больше или меньше свободы в процессе. Мы должны думать, что в большинстве случаев он бывает беспристрастен и ведет дело исключительно к выяснению истины. Но при всем старании быть только правосудным и соблюдать полное равноправие обвинителя и защитника он не всегда умеет уберечь себя от некоторой склонности направо или налево. Задача требует столь великих умственных и нравственных сил, что немногие способны подняться на должную высоту. Если судьба вам благоприятна, вы будете встречать настоящих судей на председательском месте; счастье для вас и для тех, кого будете защищать. Но так как бывают и плохие председатели и выбор от вас не зависит, то надо быть готовым и к менее счастливым случайностям.

Вот что писал мне года два тому назад один знакомый адвокат: «Наше провинциальное и особенно уездное правосудие находится куда в более плачевном состоянии, чем столичное. Только затхлой провинциальной атмосферой и объяснимо существование таких поистине невероятных председательствующих, как, например, известный чуть ли не всей судебной России товарищ председателя N-ского окружного суда. Правда, идеальных председателей в наше скверное время упадка нравов судебного ведомства найти бывает трудно и днем с огнем, но все же столицы – особенно Петербург – в этом случае поставлены в неизмеримо лучшие условия. В столице как никак считаются и с гласностью, и с печатью, а у нас ни с тем ни с другим. Положение защиты и подсудимых порой бывает прямо-таки невозможное. И сделать ничего нельзя. Наставление председателя – это возражение на речь защиты со всевозможными передергиваниеми отдельных слов, фраз и т.п., приписыванием защите того, что она не только не произносила, но при всем желании и не могла произнести. Надо сказать правду, что жители столиц не могут иметь и десятой доли настоящего представления о том, до чего доходят председательствующие и уголовные отделения в провинции. Уездные сессии – это охота на живых людей, где бьют не только “по сидячему”, но даже вопреки всяким правилам чести – и “по лежачему”».

Надо иметь в виду одно весьма важное соображение: столкновение между председателем и защитником далеко не одинаково отражаются на присяжных. Умные относятся к ним правильно, т.е. ставят все притеснения защиты на счет обвинению и всякое неправильно создавшееся сомнение обращают в пользу подсудимого; увлекающиеся присяжные поддаются более упрощенному соображению и оправдывают подсудимого, хотя бы и виновного, чтобы «наказать» председателя. Но уездные присяжные в значительном большинстве случаев подчиняются председателю по самому внешнему положению его в зале заседания, потому что он представляется авторитетным своими разъяснениями закона и, наконец, просто потому, что в столкновении с защитником он остается победителем; они не в силах войти в оценку законности победы. В этих случаях все ложится на плечи подсудимого.

Как же быть защитнику, если судьба отдает подсудимого в руки не беспристрастного председателя? Прежде всего, надо самому быть безупречным и не давать повода к справедливым отказам и замечаниям. Когда молодой человек просит о прочтении показаний не вызванных свидетелей, спрашивает хирурга о душевном расстройстве подсудимого, оглашает в своих объяснениях факты, не установленные судебными доказательствами, и т. п., кто же виноват в насмешках и колкостях председателя?

– Подсудимым грозит каторга или по крайней арестантские отделения, – восклицает защитник.

– Никак в арестантские отделения не могут попасть при всем вашем старании, – говорит председатель, – потому что они несовершеннолетние.

Что же делать защитнику в столь неприятном положении? Только одно – благодарить руководителя процесса за справедливое указание. Это сразу восстановит доверие присяжных к вашей искренности. Но я ни разу не слыхал этого простого ответа на замечание председателя. Если благодарность неуместна, следует ограничиться неторопливым почтительным поклоном в сторону суда. Но не следует вступать в какие-либо объяснения.

Предположим, однако, хотя это бывает редко, что защитник держится безукоризненно, а председатель, попросту говоря, придирается к нему. Как быть тогда? Иные, пожалуй, скажут: «Надо смело отстаивать подсудимого, ни в чем не поступаясь его законными правами. Я сказал бы, напротив, умейте вовремя подчиниться и вовремя уступить. Смелость хороша, когда опасность грозит только смельчаку; а в суде за строптивость защитника часто приходится расплачиваться подсудимому. Поэтому нужна не смелость, нужно величайшее самообладание, безупречная вежливость и расчетливая уступчивость. Будьте кротки как голуби и мудры как змеи. При всяком стеснении прав защитника во время судебного следствия он должен с невозмутимым спокойствием, с убийственным смирением требовать только одного: отметки в протоколе; во время речи с таким же спокойствием, с величайшей сдержанностью он докажет, что председатель ошибся. Не оскорбляйтесь резкими словами или замечаниями: ваша честь неуязвима, пока вы стоите между судом и подсудимым, если только сами вы были безупречны. Если председатель раздражается, единственное средство справиться с ним заключается в том, чтобы успокоить его. Он воспретил вам касаться обстоятельства, которое вы считаете важным. Нечего делать. Подчинитесь; а по уходе присяжных скажите, что имеете заявление к суду, и объясните значение устраненного обстоятельства; председатель, проявивший уже всю силу своей власти, в большинстве случаев согласится вернуть присяжных в зал и лично разъяснит им вашу мысль или даже возобновит судебные прения. Если председатель откажет в вашем ходатайстве, основание для кассационной жалобы будет записано в протокол в надлежащем виде, с надлежащим хладнокровием, а не в запальчивости или раздражении. Самообладание – это единственное надежное оружие защитника в подобных случаях. Английский адвокат Вилькинс однажды упомянул в одной своей речи об излишней раздражительности своего противника. Председатель, лорд Крессвель, перебил его замечанием: „Вы не хотите допустить, чтобы адвокат мог несколько разгорячиться на суде?“ Оратор медленно повернулся в сторону председателя и, бесстрастно отчеканивая каждый слог, произнес: „Милорд, я ничего не имею против того, чтобы горячился адвокат или даже судья; но мне кажется, что в таком случае на их слова не следует обращать особого внимания“. Лорд Крессвель откинулся на спинку кресла и стал внимательно рассматривать потолок.

Защитник сказал, что подсудимый с самого начала принес чистосердечное признание во всем совершенном. Председатель остановил его, указав, что на предварительном следствии подсудимый утверждал, что совершил преступление один, тогда как на суде признал и соучастие двух других подсудимых. Защитник поклонился и продолжал: «Это совершенно верно, но я все-таки не уверен, что я неправ. Можно признаться во всем, что сделал сам, но не всякий способен выдать товарища, хотя бы товарища по преступлению». Некоторые из наших председателей любят останавливать ораторов во время речей; достается и прокурорам, и адвокатам. Перерыв речи со стороны законного руководителя заседания – это удар не только для самолюбия оратора, но и для внушительности его рассуждений и доказательств. Поэтому всякий раз, когда вмешательство председателя не было вызвано настоящею ошибкой защитника, последний должен немедленно дать отпор и восстановить свое достоинство; для этого надо наглядно объяснить присяжным, что ошибся не он, а председатель. Люди находчивые делают это самыми разнообразными и остроумными способами; но находчивость свойственна не всякому. Между тем для этого существует чисто механический прием, почти всегда отвечающий цели. Подчиняясь сделанному указанию, защитник говорит: «Согласно замечания г. председателя я исправляю свою ошибку», и затем высказывает мысль, прямо противоположную тому, что сказал раньше. Во французской палате обсуждался какой-то острый вопрос; социалист Мильеран обратился к депутатам со словами: «Ai moment ou vous allez mettre ai scratin le bulletin que le gouvernement attend de votre obeissance...» Президент остановил его. Оратор промолчал несколько секунд и продолжал: «Au mоment ou vous allez mettre аi scrutin le bulletin que le gouvernement attend de votre... independence». Вот случай в нашем суде. Подсудимый сознался в сыскной полиции, но не сознавался у следователя и на судебном следствии; защитник, объясняя это противоречие, сказал, что оно составляет обычное явление; причина его заключается в том, что в сыскной полиции применяются совсем особые приемы и исследования, ничего общего с приемами судебных властей не имеющие, и вследствие этого бывает, что заподозренные признаются в таких преступлениях, каких и не совершали. Председатель перебил оратора словами: « Г. защитник! Мы ничего не знаем о тех приемах, которые применяются в сыскной полиции; предлагаю вам держаться обстоятельств дела». Что бы стоило адвокату воспользоваться этой неосторожностью? «Г. председатель удостоверил, что мы ничего не знаем о деятельности сыскной полиции; мне остается на основании закона предположить, что там, как и на суде, подсудимый свободен от всякого принуждения, и полицейские агенты на каждом шагу напоминают ему, что он имеет право молчать». Можно поручиться, что после такого ответа защите не пришлось бы ожидать новых замечаний со стороны председателя.

Не возражайте председателю. Он окажется прав, хотя бы и был виноват. Судите сами. Защитник сказал: «Всем известно, что наши тюрьмы не исправляют...» Председатель перебил его внезапным заявлением:

«Г. защитник! Когда вы будете членом Государственной думы, вы будете говорить о несовершенствах действующего закона и его изменении. Теперь прошу вас говорить о деле». Защитник сделал попытку объяснить что-то суду, но едва он произнес: «Я хотел только сказать...», как председатель опять перебил его еще более резко:

– Я прошу вас подчиниться моему приказанию, не вступая со мной в пререкания!

– Я подчиняюсь, г. председатель; я только хочу...

– А я предлагаю вам подчиниться моему распоряжению, или я лишу вас слова.

В газетах было сообщено о таком случае. В одном судебном заседании адвокат обратился к составу присутствия со словами: «Гг. судьи!» Председатель сделал ему замечание и сказал:

«Мы не судьи; мы члены судебной палаты».

Тут уж, конечно, возражать не приходится.

Иногда может быть полезным принять на себя ошибку председателя. «Я думаю, что меня присяжные заседатели понимают», – сказал защитник. Председатель возразил: «Вас трудно понять». Защитник несколько смешался, но скоро оправился и сказал: «Я исполняю свою обязанность: если моя защита плоха, это вина моя, и я прошу присяжных заседателей не вменить этого в вину подсудимому».