Чтение онлайн

Наши защитники всегда внимательно следят за соображениями прокурора о квалификации преступления и не всегда внимательны к разъяснениям закона в напутствии председательствующего; они слишком доверяют его непогрешимости. Следовало бы поступать как раз наоборот. Доводы обвинителя неизбежно подлежат критике со стороны защиты и председателя; поэтому юридические ошибки его редко проходят незамеченными и не могут служить основанием для отмены приговора. Напротив того, заключительное слово председателя никаких возражений не допускает, и даже случайная ошибка его остается неопровергнутой, ибо сенатской практикой твердо установлено, что стороны не только во время речи председателя, но и после того не имеют права в присутствие присяжных обращаться к суду с заявлением об изменении или дополнении сказанного им. Между тем председательствующие не всегда бывают непогрешимы. Под влиянием утомления или рассеянности председатель иногда забывает объяснить присяжным их право отвергнуть каждое из обстоятельств, увеличивающих вину, или напомнить им о праве снисхождения. То и другое, несомненно, составляет и признается сенатом за существенное нарушение. Защитник должен быть настороже. Если ошибка была, надо по уходе присяжных просить о возвращении их в зал и о дополнительном разъяснении со стороны председателя; собственное объяснение руководителя процесса о сделанном им упущении может еще более ослабить обвинение в глазах присяжных. Если, напротив того, защитник ждет обвинительного вердикта, следует просить только о занесении сказанного в протокол, чтобы сохранить в запасе надежный кассационный повод. Укажу недавний пример в нашем суде. Подсудимый обвинялся в том, что украл сапоги, сняв их со спавшего пьяного. «Что касается кражи сапог, – сказал председательствующий, – то это, гг. присяжные заседатели, собственно говоря, не кража, а грабеж, потому что подсудимый, как вы слышали, обобрал пьяного на глазах сторожа, который все время следил за ним...» Председательствующий, конечно, знал, что для законного состава грабежа необходимо было сознание виновного о присутствии очевидца, но почему-то не договорил этого. Бывают и менее заметные, но не менее существенные промахи.

Подсудимый обвинялся в краже телеграфной проволоки на линии железной дороги в соучастии с двумя скрывшимися злоумышленниками. Линейный сторож заметил при свете луны человека, стоявшего на рельсах и с кем-то разговаривавшего. Вслед за тем он услыхал звон обрезанной проволоки и на откосе пути увидал еще двух человек. Он бросился к своей будке за ружьем и, оглядываясь, видел, что стоявший на рельсах стал уходить в противоположную сторону; двое других исчезли. Взяв ружье, он сейчас же вышел из будки, погнался за уходившим и на станции задержал его. На суде сторож утверждал, что это, несомненно, был тот самый человек, которого он заметил вначале и потерял из виду лишь на несколько секунд, пока входил в свою сторожку. Председательствовавший сказал присяжным: «Решение дела зависит от показания одного свидетеля. Если этот сторож заслуживает доверия, виновность подсудимого не подлежит сомнению. Если он показывает ложно, вы должны оправдать обвиняемого, ибо других улик в деле нет. Разберите же его показание. Вы могли видеть, что он говорил спокойно, уверенно, точно. Если это убеждает вас в его правдивости, вы скажете: да, виновен. Если, напротив, у вас есть какое-нибудь основание усомниться в его добросовестности, если вы можете допустить, что он способен оклеветать человека, которого видит в первый раз, навлечь на него суровое наказание вопреки данной им присяге говорит только правду, тогда, конечно, вы оправдаете подсудимого».

Все это очень вразумительно. Но председатель не заметил, что значение показания свидетеля зависело не от его правдивости, а от верности его наблюдений; он мог быть вполне добросовестным и вместе с тем ошибиться. О таких ошибках теперь есть целая литература Защитник имел полное основание утверждать, что председатель внушил присяжным неверное представление о силе единственного, по его собственному объяснению, доказательства в деле и тем направил их на ложный путь. Если бы председатель отказался от дополнительного разъяснения присяжным, это было бы серьезным кассационным поводом (ст. 801 у.у.с). Предосторожность эта оказалась, впрочем, лишней: благодаря внимательно продуманной и прекрасно сказанной защитительной речи присяжные оправдали подсудимого.

Все мы люди; не только присяжные, но и судьи не чужды человеческих слабостей. Бывает, как ни стыдно говорить об этом, что раздражение, вызванное защитой, отражается и на напутствии председательствующего. «Ну, кажется, я ему наложил», – говорит он, разумея защитника; а присяжные отвечают: «Да, виновен и не заслуживает снисхождения», разумея, к несчастию, подсудимого.

Удостоверить в протоколе перевес обвинительных доводов в таком напутствии столь же трудно, как установить его оправдательный или обвинительный тон; между тем присяжные обыкновенно относятся к председателю с большим доверием, и его слова часто решают дело. Поэтому в сомнительных делах надо старательно избегать всего, что, не будучи необходимым для защиты, способно вызвать против защитника неудовольствие председательствующего. Недаром древние твердили своим ученикам: docere, movere, placere. Умейте склонить к себе расположение судей.

Искусство речи на суде не входит в содержание этих заметок. Я говорил о нем в другом месте. Привожу здесь только некоторые указания, необходимые, чтобы предостеречь начинающих защитников от ошибок, чаще всего повторяющихся на первых шагах.

Нет худшего приема защиты, как несправедливые придирки и нападки на потерпевших. В большинстве случаев они говорят правду; присяжные и судьи на их стороне. Защитнику следует остерегаться того недоверия, к которому его естественно влечет сочувствие к подсудимому. Разбирается дело о растрате. Защитник говорит: «Потерпевший производит впечатление человека добросовестного; но на одном впечатлении нельзя основать решение дела. Как бы ни казался он искренним, правдивым, ведь если бы он явился со своим иском в гражданский суд, от него потребовали бы письменных доказательств, документов. Впечатление есть слишком шаткое основание для судебного приговора». Теоретически это так; но ошибка заключается в том, что присяжные видели и слышали потерпевшего, дававшего показание под присягой в самых сдержанных выражениях; у них сложилось больше чем впечатление – полное убеждение в его правдивости. Если бы защитник мог указать на реальные основания к своим сомнениям, тогда другое дело. Но обстоятельства дела только подтверждали то, что говорил свидетель.

«Я далек от мысли возбуждать какое-либо сомнение в правдивости потерпевшего....» – заявляет защитник. Как это хорошо, думают судьи и присяжные. «...но положение лица, так или иначе пострадавшего от преступления, обязывает нас к некоторой осторожности при оценке его показаний. Он невольно испытывает вполне понятное и совершенно извинительное неприязненное чувство по отношению к виновнику своего несчастья. Ему трудно удержаться на вполне беспристрастной точке зрения, и естественным последствием этого является некоторое преувеличение фактов, некоторое сгущение красок» и т.д. Этого достаточно. Потерпевшему уже нанесено оскорбление, и присяжные уже раздражены.

Два брата обвинялись по 1489 и 1 ч. 1490 ст. улож. Избитый крестьянин, еще на предварительном следствии заявивший, что прощает обидчиков, на суде изобличал обоих, но давал показания с совершенной незлобивостью. «Потерпевший, – сказал защитник, – видимо, говорил пред вами правду; но к его показанию следует подходить с известной меркой; надо задать себе вопрос: тот, кого бьют, не может ли он ошибиться, когда его бьет один, и сказать, что его бил и другой; если стать на эту точку зрения, мы должны признать, что потерпевшему могло показаться, что если его бил один брат, то его не мог не бить и другой брат».

Два арестанта обвинялись по 3 ч. 309 ст. улож. о наказ. за побег из арестного дома в уездном городе. Защитник сказал присяжным: «Я думаю, что, если бы подсудимые знали, какое наказание угрожает им за побег, они никогда не решились бы на такую попытку». Верная мысль: закон грозит арестантскими отделениями от пяти до шести лет. Но защитник сейчас же уничтожил хорошее впечатление, произведенное этими словами. Он продолжал: «Подсудимые признают свою виновность; но, мне кажется, главным виновником в настоящем деле являются не подсудимые, а сама администрация арестного дома. Вы видели, как был организован надзор за арестантами, вы слышали, как... вы знаете, что...» и т.д. Последовала филиппика против «администрации» в лице благообразного старика смотрителя, который в четыре часа ночи, за полчаса до побега, сам обходил камеры, зайдя, между прочим, и в помещение подсудимых. Какое разумное основание мог иметь этот «защитник» рассчитывать, что двенадцать здравомыслящих человек готовы в своем решении следовать нелепости, которой устыдился бы ребенок? Присяжные оправдали подсудимых; но я думаю, что, если решение не было единогласно, то голоса за обвинение могли быть вызваны только непозволительной развязностью основного довода защиты.

Молоденькая крестьянская девушка приехала в Петербург и в тот же день проходила со старшей сестрой по Сенному рынку, держа в руке кошелек; из кошелька торчала трехрублевая бумажка. К ней подбежал сзади какой-то бездельник, ударил ее по голове и вырвал деньги из кошелька, причем сильно оцарапал ей руку. По указаниям девушек в толпе присутствовавших был задержан молодой парень. Он был предан суду по 1642 ст. улож. На суде обе девушки утверждали, что узнают грабителя в подсудимом, и младшая утверждала, что городовой схватил его немедленно после грабежа, в четырех шагах от нее, прежде чем тот успел вбежать в толпу. А городовой показал, что похититель перебежал через улицу, но, увидав, что он спешит ему наперерез, вернулся назад и смешался с толпой. Подсудимый был молодой мастеровой, и хозяин дал о нем превосходный отзыв: служит на меcте пять лет, не пьет, не гуляет, посылает в деревню деньги. Кажется, нетрудно было выиграть дело, не задев никого. Защитник сказал: «Городовой схватил первого попавшегося под руку, потому что городовому надо выслужиться перед начальством; ограбленная девушка могла сама оцарапать себе руку. Да и самый грабеж не установлен. Почему не обыскали старшую сестру? Девушка, уже наученная петербургской жизнью, могла польститься на деньги и незаметно для младшей сестры вынула их из кошелька». Итак, городовой – негодяй, ограбленная девушка – лгунья, ее сестра – воровка. Это – система защиты.

Как я уже говорил, следует избегать спора со свидетелями. Гораздо лучше объяснить неверное показание ошибкой, чем ложью. Защищая Эмиля Золя против обвинения в оскорблении офицеров французской армии, Лабори повторял на каждом шагу, что вполне уверен в их безупречной правдивости, хотя в процессе Дрейфуса сам изобличал некоторых из них в лжесвидетельстве. «Они убеждены в том, что показывают, – говорил он, но они ошибаются... Их показания вполне добросовестны, но это-то именно и пугает меня... Повторяю, они вполне добросовестны в своих показаниях. Это не риторический прием с моей стороны; я так говорю, потому что уверен в этом. Но они введены в заблуждение...»

Личные препирательства, укоры, насмешки вообще не должны быть допускаемы на суде. С этим, пожалуй, согласится всякий, но мало кто соблюдает это. Молодые люди склонны видеть виноватых во всех, кроме самих себя и подсудимых. Полиция кажется им всегда недобросовестной, следователь и прокурор пристрастными, свидетели (со стороны обвинения) – недостоверными. Все это бывает и на самом деле, но далеко не всегда. А когда случается, то в большинстве случаев становится заметным само по себе и требует не страстного изобличения, а краткого намека. Предположим явную натяжку в предании суду при обвинении в преступлении, наказуемом каторгой. Следует ли защитнику обрушиться на прокурора суда и судебную палату? Только в самых редких случаях. Если ошибка вполне очевидна, и притом подсудимый внушает сочувствие, ранее не судился, тогда, при уверенности в своем уменье, можно, пожалуй, затронуть общественную сторону вопроса. При других условиях надо забыть о критике. Лучше всего выказать снисходительность к «происшедшему недосмотру», пояснив, что ошибки встречаются везде и оратор никого за них не упрекает; он только указывает на происшедшее недоразумение и необходимость исправить ошибку.