Чтение онлайн

В этом суждении важное место занимает травма, нанесенная именно в духовной сфере людей – крушение устоявшихся идеалов, потеря чувства собственного достоинства, оскорбительные жестокость и хамство сильных…

Когда в 1990–1991 годы впервые перед людьми предстали эти «усиливающиеся жестокость и хамство сильных», они поразили многих. Как возникло на почве русской культуры такое явление? Как, под какой маской оно таилось в порах советского общества? Видали мы много и грубости начальников, и самодурства дураков, но все это было каким-то примитивным, домашним. И вдруг, что-то необычное, в книгах не описанное.

Речь здесь шла не о несправедливости, не об эксплуатации и даже не о неравенстве, что само по себе вызывало возмущение, а именно о хамстве как особом культурном оформлении наступившего на человека социального зла. В 80-е годы произошла гибридизация антисоветской культуры и сословного чванства номенклатуры с уголовными приемами унижения человека. Власть 90-х годов к этому культурному течению примкнула и им воспользовалась, а власть 2000-х годов не стала с этим бороться, не встала на защиту населения. Это ей дорого обойдется.

Упорядочивая первые признаки этого открытия, можно вспомнить такие появления этой будущей элиты на общественной сцене – в 1988 году.

В «Литературной газете» опубликовал свой большой манифест Н.М. Амосов, он писал о необходимости, в целях «научного» управления обществом в СССР, «крупномасштабного психосоциологического изучения граждан, принадлежащих к разным социальным группам» с целью распределения их на два классических типа: «сильных» и «слабых». Он пишет «Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых… Лидерство, жадность, немного сопереживания и любопытства при значительной воспитуемости – вот естество человека» [252].

Как будто обугленный дух бесноватого фюрера стал летать над постсоветской Россией.

А уж когда младореформаторы вырвались на волю, всех совсем сбили с толку – прямо, инопланетяне какие-то. Тон задавали бонзы из команды Горбачева.

А.Н. Яковлев представлял основную массу трудящихся не иначе как паразитов, поражал мировую общественность заявлениями о «тотальной люмпенизации советского общества», которое надо « депаразитировать ». Даже приводил довод, достойный параноика: «Тьма убыточных предприятий, колхозов и совхозов, работники которых сами себя не кормят, следовательно, паразитируют на других». Это рабочие и крестьяне сами себя не кормят, а паразитируют на других – на ком? И ведь этим извращениям аплодировали!

В Концепции закона о приватизации (1991 г.) в качестве главных препятствий ее проведению назывались такие: «Мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников, сильные уравнительные настроения и недоверие к отечественным коммерсантам (многие отказываются признавать накопления кооператоров честными и требуют защитить приватизацию от теневого капитала); противодействие слоя неквалифицированных люмпенизированных рабочих, рискующих быть согнанными с насиженных мест при приватизации».

Может ли власть, соблюдающая минимум приличий, позволить себе такую фразеологию в официальном документе! Мыслимо ли в государственном документе заявить, что большинство соотечественников якобы имеют «мировоззрение поденщиков и социальных иждивенцев» ( трудящиеся – иждивенцы, какая бессмыслица). Рабочие в этом государстве – люмпены, которых надо гнать с «насиженных мест». Мы видим, что влиятельная часть либеральной интеллигенции и высшей бюрократии впала в тот момент в мальтузианский фанатизм времен «дикого капитализма». Такой антирабочей фразеологии не потерпела бы политическая система ни одной мало-мальски цивилизованной страны, даже в желтой прессе подобные выражения вызвали бы скандал – а у нас ее применяли их в законопроектах.

Не раз уже писалось, что в той антисоветской революции возник исторический блок «париев верха и париев дна» – союз коррумпированных бюрократов с уголовниками, замаскированный небольшой массовкой «прогрессивной интеллигенции». Страшная гадость, надеяться на социальный мир с ней не приходится.

Во время приватизации ненадолго возникла робкая рабочая организация – ОФТ. Тут же ее заклеймил доктор философских наук, зав. кафедрой социологии и социального управления Академии труда и социальных отношений Ю.Е. Волков в таких выражениях:

«В современном рабочем движении в СССР… присутствует и позиция полного неприятия не только частной собственности и частного предпринимательства, но даже той «полурыночной» экономики, которая проектируется некоторыми в рамках незыблемости «социалистических принципов». Наиболее рельефно данная позиция представлена в идеологии так называемого Объединенного фронта трудящихся (ОФТ). Это движение, выражающее люмпенизированную психологию наиболее отсталых – в массе своей – слоев рабочих и служащих, имеет не так уж мало сторонников, и не более чем опасным самообманом можно считать утверждения некоторых представителей демократического лагеря, что оно не имеет влияния в рабочем классе… В условиях резкой пауперизации масс с весны 1991 г. люмпенская психология может пойти вширь, создавая почву для движений и организаций типа ОФТ» [253].

И это пишет человек, получающий жалованье в учреждении, предназначенном для защиты социальных интересов рабочих! Даже не потрудился облечь свое отвращение к ним в более приличные выражения.

Ситуация в России в 90-е годы была аномальной и вряд ли можно было характеризовать ее той или иной степенью легитимности политического порядка. Была аномальная ситуация – согласие без легитимности.

В результате культурной травмы произошла столь глубокая дезинтеграция общества, что было невозможно собрать дееспособную организованную силу, которая могла бы стать альтернативой группировке Ельцина. Так в городе, внезапно захваченном бандой, не может быстро появиться политическая альтернатива. Поэтому население России, принимая власть «демократов Ельцина», вовсе не наделяла ее легитимностью (в смысле Вебера) и даже не поддерживала ее как меньшее зло по сравнению с другими возможными политическими режимами. Вопрос стоял так: режим Ельцина – или хаос. В этой дилемме режим Ельцина все же выглядел меньшим злом (это до сих пор ставят себе в заслугу поклонники Гайдара: ведь он мог уморить население России голодом, а не стал это делать).

Можно ли говорить о легитимности режима, если ценностная система господствующего меньшинства по всем существенным позициям антагонистична населению – то есть, страной правит этически враждебная и маргинальная группа?

Авторы исследования 1995 года делают вывод: «Динамика сознания элитных групп и массового сознания по рассматриваемому кругу вопросов разнонаправленна. В этом смысле ruling class постсоветской России – маргинален » [254].

В 90-е годы правящая элита России была объектом интенсивных исследований социологов (и криминологов). Можно посетовать на то, что до глубокого мировоззренческого и культурного анализа дело тогда не дошло, но было выявлено большое число частных показателей, из которых составляется правдоподобный образ. Во всяком случае, большое число исследователей сходятся в своем восприятии, а это для социальной практики едва ли не важнее скрытой истины.

В нейтральных выражениях этот образ A.A. Галкин в 1998 году резюмирует так:

«Среди наиболее значимых особенностей вновь сформировавшейся элиты можно выделить следующие.

1. Доминирование корпоративных интересов над публичными, общенациональными, преобладание группового и личного эгоизма.

2. Недостаток общей и профессиональной культуры, дефицит ярких лидеров, талантливых политиков.

3. Высокая степень бюрократизации со всеми присущими ей пороками: преобладанием аппаратной логики, неэффективностью, чинопочитанием, пренебрежением к нуждам населения, отчуждением от народа.