Угрозы России. Точка невозврата
Шрифт:
Более того, «Солидарность» превратила страну в театр абсурда. Рабочие своими руками уничтожали социализм, будучи фундаменталистски привержены именно его ценностям. Они не могли определить свое место в конфликте, понять, по какую сторону баррикад они находятся. Так и у нас – громили советский строй под флагом социальной справедливости, отдавая собственность олигархам-миллиардерам.
В последних версиях революций – «оранжевых» – режиссеры ставят спектакли радостные, толпу соединяют чувством восторга. Московский культуролог пишет: «Оранжевая революция» осуществлялась мотивированным и хорошо тренированным активом, в подготовку которого были инвестированы немалые средства. Кроме того, она имела постоянное музыкальное сопровождение. Практически все популярные украинские рок-команды непрерывно выступали на Майдане, задавая всему происходящему возбуждающую, восторженную атмосферу, поддерживая дух праздника… Меня поразило, что организаторам удалось несколько недель сохранять в людях состояние энтузиазма и восторга. С активом палаточного городка все было проще – они жили на Майдане постоянно, получали деньги; но держать в заведенном состоянии толпы киевлян и приезжих, ежедневно приходивших на площадь – сложная и важная гуманитарно-технологическая задача. «Оранжевые» решили ее на «хорошо». Им удалось мобилизовать массовое народное движение. В том числе – у тысяч людей, ставших инструментом производства этой иллюзии» [265].
Вот – свойство хорошо поставленного спектакля эпохи постмодерна – сами зрители становятся «инструментом производства иллюзии». Достаточно небольших начальных инвестиций, чтобы запустить двигатель спектакля, а затем он работает на энергии эмоций, самовоспроизводящихся в собранную на площади толпу. Объект манипуляции сам становится топливом, горючим материалом – идет цепная реакция в искусно созданном человеческом «реакторе».
ОТ КЛАССА – К ЭТНИЧНОСТИ
«Оранжевые» революции, как революции эпохи постмодерна, отличаются от революций эпохи модерна очень важным и трудно осознаваемым свойством. Они «включают» и в максимально возможной степени используют сплачивающий и разрушительный ресурс этничности. Революции индустриальной эпохи сплачивали своих сторонников рациональными идеалами социальной справедливости. Они шли под лозунгами классовой борьбы, под знаменем интернационализма людей труда и, можно сказать, маскировали этничность социальной риторикой.
Постмодерн отверг эту рациональность, уходящую корнями в Просвещение и представленную в данном случае прежде всего марксизмом и близкими к нему идеологиями. Отвергая ясные и устойчивые структуры общества и общественных противоречий, постмодерн заменяет класс этносом, что и позволяет ставить насыщенные эмоциями политические спектакли, из которых исключается сама проблема истины, заменяется этнической мифологией. Здесь открывается пространство для ничем не ограниченного мифотворчества, ценность которого определяется только его эффективностью.
Опыт показал, что политизированная этничность может быть создана буквально «на голом месте» вместе с образом врага, которому разбуженный этнос обязан отомстить или от которого должен освободиться. Достигаемая таким образом сплоченность по своей интенсивности несравненно сильнее той, что обеспечивают социальные мотивы. При этом массы образованных людей могут прямо на глазах сбросить оболочку цивилизованности и рациональности и превратиться в архаичную фанатичную толпу. Власть, действующая в рамках рациональности Просвещения, с такой толпой не способна конструктивно говорить (что и показали, например, события конца 80-х и 90-х годов).
Важным результатом этих революций-спектаклей становится не только изменение власти (а затем также и других важных институтов общества), но и порождение, пусть на короткий срок, нового народа. Возникает масса людей, в сознании которых как будто стерты исторически сложившиеся ценности культуры их общества, и в них закладывается, как дискета в компьютер, пластинка с иными ценностями, записанными где-то вне данной культуры. Создание «нового народа» (или даже новой нации) в ходе подобных революций – один из ключевых постулатов их доктрины. Так при разрушении государственности всего СССР в массовое сознание было запущено понятие-символ «новые русские».
В ряде случаев сдвиг к постмодерну провоцирует этнизацию и архаизацию обществ, как это происходит в странах, переживающих всплеск трайбализма, родоплеменного сознания и организации. Не менее сложные проблемы обещает неожиданный возврат этнического сознания в странах Запада. Но чаще всего агрессивное этническое сознание разжигается в государствах переходного типа в политических или преступных целях.
На эту способность духовной матрицы постмодерна провоцировать и искусственно интенсифицировать этногенез, указывают и антропологи. Антисоветские революции в СССР и в Европе, сходная операция против Югославии опирались на искусственное разжигание агрессивной этничности. Технологии, испытанные в этой большой программе, в настоящее время столь же эффективно применяются против постсоветских государств и попыток их интеграции.
Эта характеристика делает «оранжевые» революции особенно опасными для российского государства, поскольку и в обыденном массовом сознании, и в мышлении интеллигенции пока что господствуют эссенциалистские представления об этничности, которые резко сокращают технологические возможности государства, против которого работают эксперты-конструктивисты, оснащенные знаниями современной этнологии.
« НЕНАСИЛЬСТВЕННЫЕ » РЕВОЛЮЦИИ
На первых этапах разработки концепции и технологии «цветных» революций подчеркивался их ненасильственный характер или, по меньшей мере, целенаправленное создание иллюзии безопасного ненасильственного развития событий. Поскольку на практике регулярно наблюдалось применение силы (иногда в очень крупных масштабах), эту характеристику стараются не акцентировать. Однако смысл ее важен.
Принципиальная трактовка «бархатных» революций как ненасильственных обращается к мировоззренческой слабости государственной бюрократии стран переходного типа – механицизму мышления. Образ политического противника, отвергающего насилие, парализует главную силу, которую государство готовит для отражения революции – его силовые структуры.
В 80-е годы XX века организация и технология «бархатных» революций стали объектом изучения и разработки в крупных государственных и полугосударственных учреждениях Запада. Примером служит Институт Альберта Эйнштейна в США (ИАЭ). Он основан в 1983 г. на деньги «благотворительных фондов» Сороса и правительства США. В официальной декларации его целями названы «исследования и образование с целью использования ненасильственной борьбы против диктатур, войны, геноцида и репрессий». Возглавляют его бывший офицер разведки, полковник, и профессор Гарвардского университета Джин Шарп. Он с помощниками постоянно ездит в намеченные для переворотов регионы для «поддержки революций» [100] .
В 1993 году в ИАЭ была издана небольшая, популярно написанная книга Дж. Шарпа «От диктатуры к демократии. Концептуальные основы освобождения» [266]. Это учебное пособие для подготовки активистов «бархатных» и «цветных» революций и руководство по их проведению. Оно было выложено на сайте ИАЭ, переведено на множество языков и было широко доступно во время подготовки всех известных «цветных» революций и обучения активистов будущих акций.
Конечно, все революции и вообще все попытки борьбы с властью, в том числе в их насильственной фазе, всегда содержали и «бархатную» составляющую, использовали методы ненасильственного давления на власть. Дж. Шарп пишет: «Случаи ненасильственного сопротивления известны еще примерно с 494 г. до н. э., когда плебеи лишили своей поддержки своих римских хозяев-патрициев. Ненасильственная борьба применялась в различные эпохи народами не только Европы, но и Азии, Африки, обеих Америк, Австралазии и островов Тихого океана». Этот опыт изучался, арсенал методов постоянно расширялся.
Дж. Шарп пишет: «Подобно вооруженным силам, политическое неповиновение может быть использовано в различных целях, от создания условий для мирного разрешения конфликта до разрушения ненавистного режима… Ненасильственная борьба намного более сложное и разнообразное средство борьбы, чем насилие. Вместо насилия, борьба ведется психологическим, социальным, экономическим и политическим оружием, применяемым населением и общественными институтами… Любое правительство может править постольку, поскольку оно способно пополнять необходимые источники силы путем сотрудничества, подчинения и послушания со стороны населения и общественных институтов. В отличие от насилия, политическое неповиновение обладает уникальной способностью перекрывать такие источники власти».
Пожалуй, самое крупное применение методов неповиновения в XX веке – успешная стратегия партии Индийский национальный конгресс по ненасильственному освобождению Индии от колониальной зависимости. Множеством «малых дел и слов» партия завоевала прочную культурную гегемонию в массе населения. Колониальная администрация и проанглийская элита были бессильны что-либо противопоставить – они утратили необходимый минимум согласия масс на поддержание прежнего порядка.
Технология «бархатных» революций использует слабость большинства современных государств, в которых была осуществлена «демократизация» и была декларирована свобода слова и собраний. В этих государствах в умы работников правоохранительных органов внедрена идея о недопустимости насилия по отношению к тем, кто не совершает насильственной агрессии – даже если формально допускает «мягкие» правонарушения. Эта неполноценность государственности была заложена, как программа-вирус, в механизм власти всех стран переходного типа, в которых правящий слой отказался от продолжения большого проекта, альтернативного «либерально-демократическому проекту Запада», и впал в соблазн быть принятым в глобальную элиту «мирового сообщества».