Чтение онлайн

Тео приехал на вокзал, чтобы проводить брата. Винсент отбывал на поезде № 13 в 21.40 и должен был прибыть в Прованс через сутки33. Поезд тронулся, и Тео вернулся в свою квартиру, в которой они жили вместе с Винсентом, расположенную по адресу: улица Лепик, 54. Тео открыл дверь, включил газовое освещение и увидел, что комната, словно солнцем, осветилась десятками ярких полотен, которые его брат повесил на стены за несколько часов перед своим отъездом. От обилия картин казалось, что Винсент присутствует в квартире духом и телом34.

Через несколько месяцев работы над проектом во Франции я подготовила (как мне тогда казалось) подробную хронологию пребывания Винсента в Арле и решила, что настала пора посетить архивы художника в Музее Ван Гога в Амстердаме. В то время я самоуверенно считала, что уже достаточно много знаю о Ван Гоге, и надеялась на то, что смогу найти в архивах Музея ответ на вопрос, который, пожалуй, волновал меня больше всех остальных: что именно отрезал себе Ван Гог? За исключением двух автопортретов, на которых художник изобразил себя с повязкой на ухе, и одной газетной вырезки, мне пока еще не удалось найти какой-либо информации того периода о ставшем всемирно известным акте членовредительства.

Во время пребывания в Музее Ван Гога в Амстердаме я рассчитывала прояснить ряд непонятных моментов и в глубине души надеялась на то, что мой проект «Ухо Ван Гога» выльется в газетную статью или даже документальный фильм. Я знала, что в Музее над творчеством Ван Гога работают специалисты с мировым именем и знатоки биографии художника, которые наверняка досконально изучили жизнь Винсента, поэтому ничего принципиально нового такой любитель, как я, открыть просто не в состоянии. Перед отъездом в Амстердам я прочитала написанную в 1930-х годах статью двух французских психиатров, исследовавших психическое состояние художника. Поблизости от места, где я жила, не было крупных архивов, но мне повезло, и Роберт Леруа, сын одного из двух докторов – авторов статьи, жил поблизости и выслал мне ее скан1. В этой статье я обнаружила для себя кое-что новое, а именно – в ней приводились воспоминания полицейского, которого вызвали ночью 23 декабря 1888 года в один из борделей города.

Прилетев в Амстердам в конце ноября, я попала в самую настоящую зиму. Отъезжая от здания аэропорта, я увидела, что начал падать снег. Многие считают, что в Провансе, на юге Франции, всегда жарко, но это совсем не так. Зимой в Провансе может быть очень холодно. При безоблачном небе ночью температура может упасть до минус 10 градусов по Цельсию. Но даже зимой прованское небо всегда ярко-синее. Даже еще более синее, чем летом, потому что сильный ветер уносит всю пыль.

Словно придавленная низким депрессивно-серым северным небом, я подошла к зданию рядом с Музеем Ван Гога, в котором находится его исследовательская библиотека. Я заранее списалась с сотрудницей библиотеки Фике Пабст, которая оказалась милой и улыбающейся женщиной – такой я впервые увидела ее тем холодным зимним утром. Мое время пребывания в Амстердаме было ограничено, поэтому я заказала все документы, которые, по моему мнению, помогли бы мне понять причины первого нервного срыва Ван Гога в 1888 году, и разложенные в коробки некоторые из этих документов уже ждали меня на столе в читальном зале. Я получила список всех имеющихся в библиотеке материалов и с радостью заказала огромное количество документов. Фике подносила к моему столу новые документы, и мы начали говорить о моем исследовательском проекте. Потом Фике поинтересовалась, почему я решила заняться Ван Гогом, и в ответ я пробормотала что-то нечленораздельное по поводу смерти своей сестры. Фике кивнула. «Рак?» – прошептала она. Я кивнула в ответ. «Моя сестра тоже умерла от него в прошлом году, – сказала она и добавила: – Давайте сходим вместе на ланч». В этот момент она стала моей подругой.

Все четыре дня моего пребывания в Амстердаме стояла холодная и влажная погода. День заканчивался так быстро, что я практически не видела дневного света. Я пребывала в меланхолии. Мое настроение не улучшалось от вида коробок с документами, которые ждали меня в библиотеке каждое утро. В начале работы над проектом мне казалось, что передо мной стоит относительно несложная задача – понять, что произошло той ночью в 1888 году, когда Винсент Ван Гог отрезал себе ухо. Читая документ за документом, я пришла к выводу, что никогда не смогу понять событий той ночи, поскольку очень мало знаю о художнике и его современниках.

Вчитываясь в документы, я начала понимать всю эту историю немного по-другому. В 1970 году в издававшемся Музеем академическом журнале Vincent напечатали статью, в которой описывались события с конца 1888-го до начала 1889 года. В этой статье без купюр приводились тексты писем, написанных Тео друзьями художника, а также доктором, который лечил Ван Гога в Арле. Письма друга Винсента Жозефа Рулена, работавшего в почтовом отделении города, лечащего доктора художника Феликса Рея, а также протестантского пастора Салля извещали Тео о том, что происходило с Винсентом в реальном времени, то есть по мере развития событий. Раньше я читала только отрывки из этих писем. Перечитав полный текст посланий на французском языке, я смогла совершенно по-новому оценить последствия нервного срыва художника.

К концу первого проведенного в Амстердаме дня я открыла файл под названием «Ухо» и быстро пробежала глазами первые несколько станиц. Тут я почувствовала себя дурно, так, словно земля уходит из-под ног. Это была статья, написанная журналистом Мартином Бейли и напечатанная в одном очень уважаемом журнале по искусству2. На обложке журнала красовалась репродукция автопортрета Винсента Ван Гога с забинтованным ухом, а сама статья называлась «Ухо Ван Гога». У меня не хватает слов, чтобы описать, как я тогда расстроилась. В статье упоминались все детали, которые были к тому времени мне известны. Как и я сама, автор задавался вопросом о том, какую часть уха отрезал себе художник, писал о девушке, которой художник подарил ухо, и обсуждал противоречащие друг другу показания Гогена. Более того, эту статью уже давно напечатали. Получалось, что мое расследование оказалось совершенно излишним и ненужным. Некоторое время я сидела, ничего не видя и не слыша. Я наткнулась на эту статью в первый день пребывания в Амстердаме и представить себе не могла, что делать дальше.

Незадолго до закрытия библиотеки в 17.00 к моему столу подошла Фике. Мы коротко поговорили о статье, которую я нашла, и по моей просьбе она дала мне адрес электронной почты Мартина Бейли. Фике спросила меня, была ли я в Музее Ван Гога, на что я ответила отрицательно, после чего она выдала мне билет в расположенный в соседнем здании Музей. Раньше мне доводилось видеть некоторые работы Ван Гога, но я никогда не была на большой выставке его работ. Я открыла двери большого и современного здания музея, кто-то рядом невнятно пробормотал приветствие на голландском, и я вошла в зал. До закрытия музея оставался час, и я быстро прошла по залам с ранними работами художника, написанными в Голландии и Бельгии. Мрачные картины в темной гамме как нельзя лучше отражали мое собственное настроение. Я повернула за угол в следующий зал и остановилась. Над рядом висящих на стене картин виднелась надпись:

В течение нескольких минут я неотрывно смотрела на эту фразу. Я перестала верить в себя и не чувствовала, что в состоянии привнести новое понимание в историю художника. Последние десять месяцев я работала над проектом, который уже сделал кто-то другой. Неожиданно я начала глубоко сочувствовать человеку сложной судьбы, которого никогда в жизни не встречала. В эти мгновения я вдруг поняла, что один из самых известных и уважаемых в мире художников чувствовал себя полным неудачником. В эти минуты мое собственное отношение к Ван Гогу кардинально изменилось. Художник перестал быть объектом моего исследования и стал для меня живым.

Повернув еще раз за угол, я оказалась дома, на юге Франции, окруженная солнечными, прекрасно знакомыми пейзажами. Картины были яркими и дышали жизнью.

Я медленно ходила по залу, наслаждаясь каждой работой. Они воздействовали на меня гораздо сильнее, чем я когда-либо могла предположить. Находясь в чужой для меня стране, я была тронута, удивлена и поражена работами художника. Я почувствовала себя так, словно оказалась в теплом и солнечном Провансе, и неожиданно для себя расплакалась.

В тот вечер, сидя в съемной квартире, я по электронной почте отправила письмо Мартину Бейли, в котором объяснила суть моего проекта и предложила предоставить весь собранный мной материал. Мартин ответил, что признателен за щедрое предложение, но не собирается в обозримом будущем возвращаться к проекту «Ухо Ван Гога». В моей душе забрезжила надежда. Весь вечер я внимательно читала написанную Мартином статью и нашла в ней упоминание о второй, неизвестной мне газетной статье, вышедшей сразу после происшествия. Это была малюсенькая вырезка из газеты, которую отправили по почте одному из друзей Винсента, бельгийскому художнику Эжену Боху4. Мартин Бейли нашел эту статью в бельгийских королевских архивах. С первого взгляда могло показаться, что в короткой статье не содержится никакой новой информации: