Чтение онлайн

в своих скитаниях по днепровскому правобережью оказался у Окуниновской

переправы. Моста не было. На обоих берегах обрывались дорожные насыпи. Рядом с

переправой — огромное кладбище, бесконечные ряды могил с крестами и

фашистскими касками на них.

— Да, гитлеровцам тот скачок через Днепр, разумеется, дался дорогой ценой. Бои

там шли страшные. Но и нам он, понятно, обошелся не дешевле.

Теперь Потапов сам задавал вопрос за вопросом: что было с нашей частью? Как

сложилась моя судьба в те тревожные дни? Сбивчиво, переходя от эпизода к эпизоду,

рассказал я о своих товарищах, о себе. Слушал генерал внимательно, затем сказал

глухо, в раздумье:

— Словом, довелось вынести всякое. И солдатам, и генералам. Но не сломались

они, выдержали, устояли. Кажется, перед такой пропастью!.. — И произнес с

сарказмом: — Вот каким оказался он, тот «упреждающий удар», о чем пишет сей

сочинитель! Но и поныне там, за рубежом, выдумывают вздорные небылицы о какой-то

нашей угрозе, чтобы спрятать свое звериное рыло разбойников с большой дороги!

Только теперь времена не те! Народы не обмануть. Они помнят, что было в сорок

первом, и знают, чем кончилось в сорок пятом!..

Пристально глянув на меня, Михаил Иванович вдруг спросил:

— Чувствую, говорок знакомый. Откуда сам будешь? О, с Рязанщины! Как писал

Есенин, сердцу милый край! Значит, не только однополчане, но и почти соседи.

Завершая нашу беседу и собираясь уходить, Михаил Иванович сказал:

— Вот и исповедались один другому бывший командующий и бывший его

подчиненный. Фронтовое братство — святое чувство, на него не распространяется

никакая субординация!

Он встал, высокий, по-юношески стройный. Мы крепко пожали друг другу руки.

Больше встречать Михаила Ивановича мне не довелось. Вскоре он убыл на новое

место своей службы — в Одесский военный округ на должность первого заместителя

командующего войсками, получил звание генерал-полковника. Потом в газетах

появился некролог со скорбными строками: ушел Михаил Иванович Потапов из жизни

в неполные шестьдесят три... [108]

3

Нить моей памяти вновь в сорок первом, на днепровском левобережье.

В полдень к Любечи приблизилась на велосипедах вражеская разведка. Наше

сторожевое охранение заметило ее и обстреляло. Гитлеровцы поспешно скрылись в

лесу.

Затем на северо-востоке разгорелся сильный бой. Из дивизиона поступило было

приказание развернуть артиллерийские системы в этом направлении и быть готовыми к

открытию огня. Но шло время, и наши батареи бездействовали. В чем же дело?

— Там, на линии селений Красковское — Должик, переплелись боевые порядки,

— пояснил командир дивизиона.—Наши и фашисты непрерывно контратакуют друг

друга, позиции переходят из рук в руки. Доходит до рукопашной. Куда же стрелять?

Судя по орудийному грохоту, дивизионная и полковая артиллерия ведет огонь

прямой наводкой. Нам было невдомек, что именно в то время высшее командование

запретило вывод крупнокалиберных, маломаневренных орудий на передний край. Не

только потому, что дорогостоящая материальная часть составляла большую ценность. В

условиях поспешных, зачастую рискованных передвижений громоздкие орудия нелегко

было выгодно применить.

Однако война не считалась с таким требованием. Хоть командование стремилось

вывести нас из-под ударов врага, наш артиллерийский полк не раз оказывался на острие

прорывов, в самой гуще событий.

Из Любечи выступили вечером. Колонна вытянулась по узкой окраинной улочке, и

тягачи с орудиями выглядели громадинами среди крохотных домишек. Опять у

палисадов стояли жители, провожая нас опечаленно-тревожными взглядами. Их,

жителей, как видно, осталось совсем немного. Одни накануне ушли с толпами

беженцев, другие, забрав кое-какой скарб и уведя скотину, укрылись в окрестных лесах.

Политрук Ерусланов, заметив разговорчивую молодицу, пошутил: «На прощание,

красавица, может, к столу пригласишь?» Она скупо улыбнулась: «Позову вместе с

мужем. Як здоровеньки оба вернетесь!» [109]

Мимо прошел старик, ее отец или свекор. Придерживая винтовку, строго

проронил:

— Держись, дочка. Не задерживайся!

— Будь спокоен, тато, — бойко ответила она. — Все зроблю!

Уже стемнело, когда полк двинулся по проселочной дороге с километровыми

интервалами между дивизионами и скоро вышел в степь. Перед нами простиралось

огненное море горящих хлебов. Они перезрели, зерно наполовину осыпалось.

Жутко видеть, как полыхает хлебное поле! Теперь, в ночи, оно казалось куда

страшнее, чем было тогда, за Стырью, когда Ерусланов и Пожогин подожгли хлеб,

чтобы преградить дорогу вражеским танкам. Сейчас над огромным пространством

полыхающей пшеницы клубился черный дым и горячий пепел. Над пожарищем стаями

из края в край носилось встревоженное воронье.

— Светопреставление! — глухо проронил Козлихин.

— Народное бедствие, — отозвался политрук Ерусланов. — Но еще более

страшный огонь горит в сердцах наших людей. В нем сгинет враг!

— Смотрите, и местечко горит! — вскричал Еременко. — Не иначе, как та

Маринка действует. Я ей ведра с керосином к ферме подносил.

Мы одновременно оглянулись и увидели, как над Любечью стелется большое

багровое зарево. Теперь все вокруг горело, стреляло, ухало. Среди нас вдруг появился

капитан Цындрин.

— Здорово, соратники! — загремел его знакомый голос. — Мое артиллерийское

войско впереди, а я с хлопцами рыскаю в поисках своих военных трофеев. Проезжал