Чтение онлайн

городской окраине.

Вдруг по кабине забарабанили, и Финьковский резко затормозил. Я выскочил из

кабины и увидел, как на нас с пронзительным воем пикирует «юнкерс». Целая стая их

кружилась над городом. Крикнул: «За мной!» — и бросился к сарайчику, стоявшему в

сотне метров от дороги. Едва успели упасть наземь, как грохнул взрыв. Нас накрыло

обвалившейся стеной. Благо, сарайчик оказался ветхим, с глинобитными стенами.

Долго лежали не двигаясь, а бомбы ухали совсем рядом. Наконец самолеты

улетели. Поднявшись, мои товарищи отряхивались, поправляли амуницию. Усталые от

нервного напряжения, возвращались к машине. И тут раздался пронзительный крик:

— Лейтенанта Григорьева убило!

Мы гурьбой бросились к домику, возле которого бугрился небольшой погреб. Галя

Величко обогнала нас и первой подбежала к лежавшему навзничь Григорьеву. Метрах в

семи слабо дымилась свежая воронка. По всей видимости, когда начался налет, Юрий

увидел это спасительное убежище и, скинув шинель, поспешил к погребу. Не добежал...

Может, в последнее мгновение он повернул голову в нашу сторону, словно прощаясь,

или, возможно, взглянул на свою пикирующую смерть — кто знает? Один осколок

раздробил Юрию подбородок, а другой пробил спину против сердца... [127]

Узнал ли командир полка о гибели сына? Вряд ли. Остатки полка в Пирятине

вражеской бомбежкой окончательно рассеяло, о чем днем позже нам поведал Бабенко.

Что стало с полковником Григорьевым, никто не знал. Об этом уже в послевоенное

время рассказал в своей книге «Подпольный обком действует» А. Ф. Федоров.

С горсткой бойцов и командиров наш полковник следовал на восток, пытаясь

выбраться из огненного кольца. Так дошли они до перелесков, между селениями

Прихотьки и Куренька. Тут и повстречался полковник Григорьев с Алексеем

Федоровичем Федоровым. Они договорились было о совместной борьбе. Но вскоре

Григорьева схватили гитлеровские автоматчики. Лишь позже, вырвавшись из плена, он

повстречался с партизанами полковника Бринского, которые оперировали в лесах под

Любомлем, что на Волыни. Затем он действовал в Ровенском партизанском соединении

под командой генерала Бегмы вплоть до марта 1944 года, когда на освобожденной

Украине партизанское движение подходило к своему победному завершению.

В роще Шумейково

1

Оставив на выезде из Пирятина парный «маяк», выбрались за городскую окраину.

Наше положение наводило на раздумья: передовой разъезд раз за разом уменьшался,

«оседая» на поворотах и развилках дорог. Но еще более, судя по обстановке,

осложнялось выполнение наших задач.

Где-то позади следует наш полк. Как там дела? Ведь движение отклонилось от

маршрута на Прихотьки, куда вплотную подступил противник. Озадачивало

затруднение, испытанное разъездом на улицах Пирятина, сплошь забитым

автотранспортом, конными обозами, сквозь которые не так-то легко пробиться,

соблюдая единство и организованность в движении колонной. Об этом, конечно,

доложит командованию политрук Ерусланов, если сумеет пробраться к своим. Однако

сколько неожиданностей подстерегает нас сейчас на каждом шагу. . [128]

Впереди наконец показался мост через Удай-реку. Внизу сумрачной рябью

отсвечивала вода. На берегах темнели ветви оголенных кустарников. Глядя в окошко

кабины, Семен фыркнул:

— Ух ты, Удай! Я-то, читая книжку Олексы Десняка, думал, что тут и впрямь рай

божий! Но что Удай перед лиманами Одессы?

Двигались медленно. Через переднее стекло было видно, что кузова шедших

впереди машин битком набиты ранеными. И вдруг где-то в голове колонны ахнули

орудийные выстрелы. Разрывы — следом за ними. Не иначе, как танки врага вышли

наперехват. Забушевал огненный вихрь.

Позже мне доведется познакомиться с Иваном Рябченко, командиром взвода

автобатальона 5-й армии. Он стал моим партизанским другом. А тогда, под Пирятином,

Иван Нестерович оказался в том самом круговороте. Он рассказывал:

— Эвакуируя тяжелораненых и ценное снаряжение, автобат следовал на

значительном удалении от авангардных сил. Вытянулись полукилометровой колонной

по каменному шоссе. Знали примерно, что общее направление — на Чернухи и далее на

Лохвицу. И вот, скрываясь до сих пор за складками местности, танки врага неожиданно

атаковали нас с фланга. Били из пушек и пулеметов в упор. Крики, вопли, стоны... Мы

бросились в придорожную рощицу, залегли за деревьями. Отбивались от фашистов

гранатами, ружейным огнем. Танки тем временем таранили грузовики, гусеницами

давили раненых. И тут меня ранило...

А я вспоминаю, как в этой суматохе по обочине дамбы бежал какой-то командир.

— В засаде ожидали, мерзавцы! — кричал он. — Слушать всем! На берег, влево, к

Удаю! Всем — по берегу, в подвижную оборону!

Когда в окружном военном госпитале мне довелось беседовать с генералом

Потаповым, он с горечью поведал, какая трудная обстановка сложилась в те дни.

Соединившись в Ромнах, танковые группы Гудериана и Клейста четырьмя отборными

дивизиями повели атаки на наши обескровленные части, вышедшие на линию Прилуки

— Пирятин — Оржица. Ударами с севера и юга 2-я и 17-я полевые армии немцев, а с

запада их 6-я армия дробили на отдельные очаги нашу оборону внутри огненного

кольца. [129] «Эпизод у моста через Удай, — подчеркнул Михаил Иванович, — лишний

раз и со всей очевидностью показал, что время нашего организованного отхода на

восток, к сожалению, утрачено. Стало ясно, что разрозненные, изолированные друг от

друга остатки наших войск решатся на крайний и отчаянный шаг — самостоятельный

прорыв сквозь окружение. Это тяжело и рискованно, но иного выхода не находилось...»