Чтение онлайн

будешь!» Но сейчас под холодным дождем нога, кажется, болит пуще прежнего.

Дошла наконец наша очередь до «санобработки». Это очередное издевательство.

Ледяная вода из шлангов окатывает с головы до ног, а довольные фашисты орут во все

горло: «Рус, вша не будет!»

После начался отбор раненых и больных в лазарет. Мой сосед, низкорослый

младший лейтенант-сапер, рассоветовал туда идти: опять эти изверги какую-нибудь

пакость придумают. Я согласился, и с тех пор Василий Гуляев стал моим спутником и

другом по лагерному житью-бытью. Чем-то он напоминал Василия Пожогина — такой

же простодушный, рассудительный. В бараке мы легли рядом на верхних нарах.

Каждый застлал свое «ложе» трухлявой соломой, пахнущей гнилью и мышами.

Судя по старинным кирпичным зданиям, наш концлагерь помещался в военном

городке, где перед войной дислоцировалась какая-то наша часть. Две огромные

казармы, в сотне метров от них — сравнительно новое штабное здание, где теперь

расположилось лагерное начальство.

Невольный интерес привлекли спортивные снаряды, установленные на широком

плацу. На первый взгляд они казались поломанными. Но присмотрелся и ужаснулся:,

они же предусмотрительно оборудованы, как место для наказаний! К перекладинам

прикреплены охватывающие ремни, с перил лестниц змейками свисают веревки.

На другой день, едва рассвело, нас вывели на плац. За ночь он покрылся снегом.

Под истошные крики охранников и лай овчарок построились в ряды.

— Внимание, внимание! Чтоб культурно жить, будем делать гимнастик. Слюшай

всем! Ры-сью марш!

Ряды дрогнули, люди сразу смешались, сорвались со своих мест. Под нами

хлюпало, ноги скользили, разъезжаясь в стороны. А тем временем тот же визгливый

голос верещал: [149]

— Ложись! Все — на земля!

Кто-то впереди упал, на него налетели сзади. Образовалась куча барахтающихся

тел. И вот тут на нас спустили овчарок. Они врезались в людскую массу, рвали зубами,

царапали когтями лица, спины, руки несчастных, раздирали одежду. Крики, лай, стон,

ругань... Охранники пинали упавших сапогами, били их резиновыми палками. Оберегая

свою ногу, я пытался выбраться из свалки, но сразу на меня бросился дюжий детина и

сбил с ног.

— Непослушных и ленивых ждет наказание! Остальные — на завтрак. Как

говорится, кушайте на здоровье!

Окровавленные, измокшие и обессиленные, люди потащились к казармам. А в

стороне, окруженные конвоирами, зябли на ветру восемь узников. Они в чем-то

провинились, и их должны были казнить в назидание другим.

Немец-раздатчик орудовал ковшом, наливая свекольный суп в подставленные

фуражки и пилотки. Рядом с немцем, оделяя всех тонкими ломтиками красного, как

кирпич, хлеба, стоял полицай в красноармейской шинели с белой «шуцманской»

повязкой на рукаве. Он подобострастно покрикивал: «Мужики, мужики! Господа немцы

любят порядочек. В очередь, в очередь!»

К чану с баландой приблизился капитан-танкист. Молча подставил свою пилотку.

Немец небрежно поднес парящий черпак и вылил горячую баланду капитану на руки.

Тот закричал от боли. Раздатчик довольно заржал и ударил капитана черпаком по

забинтованной голове.

И откуда только у него силы взялись? Капитан быстро вскочил на кухонную

подножку, одним ударом опрокинул полицая, схватил за грудки немца-раздатчика и

затолкал его головой в кипящий чан...

В полдень капитана-храбреца казнили. Он стоял под виселицей с гордо поднятой

головой, когда палач накинул ему веревку на шею, громко крикнул:

— Прощайте, товарищи! Боритесь с фашистами! Фашизм не пройдет!

И он вскинул правую руку, сжатую в кулак.

Потом среди нас прошел слух, что капитан сражался в Испании и кому-то тайно

показывал свой орден Красного Знамени, потемневший, с отбитой эмалью,

побывавший, по всей видимости, вместе со своим хозяином не в одной переделке.

Мы с Василием Гуляевым лежали на своих нарах. Под потолком горели тусклые

лампочки. Тяжелое чувство [150] безысходности владело нами. Василий первым

нарушил молчание:

— Ты про римских рабов читал?! — И тут же горячо зашептал: — Бежим, Коля!

Хоть ценой жизни, но бежим!

Ночью мы не сомкнули глаз. Перешептывались, строили планы и отвергали их. Не

знали мы, что наш разговор подслушивал один из провокаторов, которых фашисты

внедрили среди военнопленных.

Утром в казарму явился охранник и объявил:

— Номер 2728 и номер 2729 — на выход, ко мне!

Это наши с Василием номера, это — мы!.. Что делать, куда скрыться? Номера у

нас на гимнастерках. Обозначены на кусочках фанеры. Я сразу понял: нас подслушали

и выдали.

В комнате, куда нас завели, царил полумрак. За столом сидел молодой офицер в

коричневой униформе. Значит, мы попали в СД — службу безопасности. Офицер

неплохо изъяснялся на русском языке. Играя карандашиком, насмешливо спросил:

— Значит, в лагере не нравится? Вздумалось бежать? С кем еще дело имеете?

Впрочем, узнаем. — И, глянув на солдата, приказал: — Безухен!

Уже потом, перебирая в памяти весь свой скудный запас немецких слов, наконец,

отыскали: безухен — значит, опасный!

Солдат гаркнул: «Яволь!» — и повел нас по коридору. Вскоре мы с Василием

оказались в каменном мешке. Голые стены, высокий потолок, забранное металлической

решеткой окно. В камере еще семь узников, таких же, как мы, худых, изнуренных,

полуодетых. Среди них выделялся высокий, неразговорчивый и вместе с тем

привлекательный своими добрыми глазами мужчина. Позже, когда сошлись ближе, он

отрекомендовался капитаном Леонидом Озеровым. Это имя запало в мою память на