Чтение онлайн

* * *

Заболоченные колеи по берегу. Кочки, рытвины, оголенные корневища... По ним

пробирались люди, а машины все чаще безнадежно застревали в трясине бездорожья и

в конечном счете превращались в чадящие, смрадные костры.

И наш черед настал. Недолго возились со своей полуторкой, выслушивая со

стороны упреки за задержку. В конце концов Семен Финьковский безнадежно махнул

рукой: «Наверно, пора в пешеходы записываться!» Я кивнул, и Семен, заложив в

карабин патрон с зажигательной пулей, выстрелил в мотор. Он вспыхнул.

Забрав оружие и боеприпасы, вскинув за плечи немудрящие пожитки, мы влились

в общий людской поток.

Толпами и в одиночку по обочинам разбитой дороги шагали рядовые бойцы и

командиры в больших и малых званиях. Слева от нас за завесой голых ветвей серой

стеной отвесно поднимался берег. Там, наверху, непрестанно громыхали пушки,

трещали пулеметы. Это наши заслоны сдерживали врага. Справа, за Удаем, желтели

заросли камыша и было слышно, как за ними ревут моторы, раздается чужая гортанная

речь.

Вместе с ранними, напитанными сыростью сумерками сгущалось над нами что-то

грозное, неотвратимое. Я невольно вздрогнул, когда Козлихин легко толкнул меня в

бок: «Взгляни налево, комбат. Это ж генерал Кирпонос, командующий фронтом!»

Повернувшись, увидел, как по тропинке между деревьями шла группа командиров

в шинелях с ярко-красной окантовкой на воротниках и хлястиках. Впереди, опираясь на

суковатую палку, сильно прихрамывая, шагал высокий генерал.

Козлихин громко нашептывал: «Я в тот день дежурил в столовой, когда он

приезжал в полк. Заходил, беседовал [130] с нами. Тогда командующий выглядел,

конечно, не так...»

Я торопливо осмотрел своих товарищей, жестами призывая подтянуться хоть

немного, привести себя в порядок. Но генерал Кирпонос шел, не обращая на нас

внимания, погрузившись в глубокое раздумье.

То, что наши группы и отряды разрозненно и медленно двигались по узкому

перешейку, вовсе не означало, что они утратили свою сущность как боевой воинский

организм. На Десне, во всяком случае, было не легче. Однако вырвались, опрокинули

врага.

И сейчас, куда ни глянь, — всюду не отчаянием и обреченностью, но упрямой

решимостью горят людские глаза. Гнутся у бойцов, командиров спины под тяжестью

оружия и боеприпасов. Возможно, не у каждого с собой кусок хлеба и то, что к хлебу,

зато боезапас в изрядной норме. Значит, скорые схватки у всех на уме. Лишь бы

отыскалась зыбкая брешь где-либо во вражьей стене, и вновь ринется наша рать на

фашистов, и если уж суждено кому пасть, то в жарком бою.

Я еще раз глянул вслед Кирпоносу, и мне вдруг вспомнилось далекое детство,

когда в летний ветреный день загорелось наше село. Опередив на своей старенькой

легковушке пожарную команду, примчался секретарь райкома. Обвел глазами

растерявшихся стариков и старушек, ибо молодые хлопотали в поле, расстегнул ворот

на запыленной гимнастерке и бросился в полыхавшую избу, откуда доносились

отчаянные детские голоса. Вытащил двух ребятишек и, поставив их на ноги, сказал:

«Что-то спине горячо, может, огонь? Смахните». Потом деловито распоряжался

пожарными, а деревенские бабы шептались: «Вон ведь какие они, коммунисты!»

И он, наш командующий, давно оставил позади свою автомашину, хоть сильно

беспокоит недавно покалеченная нога. Когда тебе под пятьдесят, нелегко тягаться с

теми, кто годится в сыновья. Долг и совесть зовут — в тяжкий час быть рядом со

своими солдатами. Он, генерал Кирпонос, — в рядах большевиков с гражданской и

иначе поступить не может.

...Шли молча, но вскоре наше настороженное молчание нарушил знакомый голос:

— Эгей, хлопцы, комбат, айда сюда!

Это Бабенко, наш командир дивизиона! В наглухо застегнутой шинели и небрежно

надвинутой на глаза каске [131] он ехал на телеге. Рядом, намотав на руку вожжи,

правил лошадью старшина Максунов. Толстоногий медлительный мерин еле тянул

повозку. У Бабенко лицо заметно осунулось, у переносицы обозначились глубокие

морщины, но держался он с прежней бодростью.

Бабенко рассказал, как остатки полка пришли наконец в Пирятин. «Юнкерсы»

налетали на город, бомбили скопление людей и машин. Тесные улицы превратились в

сплошной костер. После одной из бомбежек Бабенко не увидел рядом никого из

однополчан. Выбираясь из города, повстречал лишь Максунова.

Я спросил о Ерусланове. Бабенко отозвался не сразу. Наконец глухо вымолвил:

«Погиб наш Степан Михайлович. Хоть ненадолго, но своей жизнью полк спас...»

Он стал негромко рассказывать, и горечь утраты мешалась с восхищением и

гордостью за нашего политрука, беззаветно храброго и душевно щедрого человека.

...Их автомашина с бочками мчалась по шоссе. Дважды, когда показывались

немецкие самолеты, пришлось укрываться в кустарниках и под деревьями.

Пикировщики шли на Пирятин. Полуторку Ерусланову выделили из другого

подразделения. Шофер, молодой парень, оробел в тревожной обстановке. Поглядывая в

небо, обеспокоенно спрашивал: «Опять, значит, будут бомбить?»

Они подъезжали к своему повороту. Вдруг Ерусланов приказал остановить

машину. Встал на подножку, глядя вперед и прислушиваясь. Вдали, примерно в

километре, виднелся длинный деревянный мост. За ним дорога сразу поворачивала

вправо, скрываясь за невысоким холмом.

Политрук скомандовал: «Езжай прямо!» Шофер тронул машину. «Побыстрей!»

Вблизи моста Ерусланов велел остановиться на левой обочине. Опять

сосредоточенно посмотрел вперед. Когда там, за поворотом, отдаленно зататакало,

политрук приказал шоферу: «Забирай оружие и уходи! Кустами пробирайся к дороге.