Чтение онлайн

Кишлак Карагач, где нашел временное пристанище отряд Рамазана, находился на юге Лакая, лежал на каменистой террасе, был скуден растительностью, пахотными и пастбищными землями. И, хотя жители его едва-едва сводили концы с концами, мир и спокойствие царили в их душах: многие районы Лакая не знали еще кровавых боев, Карагач также ни разу не испытал прикосновения железных когтей большевистской армии, и здешний воздух не был отравлен их смертоносным дыханием.

В селении было не больше пятидесяти дворов. Кишлачные дома строились из глины, без окон, крыши покрывались камышом. Во многих жилищах не было очага, костер горел прямо на земляном полу. Единственная улица, поднимаясь к центру селения, с одной стороны пре- вращалась в узенькую тропу, уходящую вниз, в долину, а другой конец дороги сбегал к маленькой, торопливой речушке. Каждое утро девушки и женщины возвращались с этой речки домой с водой в больших глиняных кувшинах, запотевших снаружи от ледяной влаги.

Рамазан быстро стал среди сельчан своим человеком. Вообще лакайцы никогда не могли бы подчиниться курбаши-чужеземцу, но предки по матери наградили его внешностью, которая мало чем отличалась от облика здешних жителей, а горное солнце и ветер довершили дело, добавив к его лицу еще постоянный, не сходящий даже зимой загар. Рамазан быстро усвоил особенности местного языка, и говорил по-лакайски не хуже самих лакайцев. Поэтому те, кто не знал его истинного происхождения, принимали его за земляка, и он стал своим среди чужих, настоящим лакайцем, уважаемым за свои знания муллой-курбаши.

Кроме того, Рамазан быстро заслужил любовь жителей еще вот чем. Обитатели кишлака, лежащего на горной террасе выше Карагача, постоянно перекрывали воду речки и отводили ее к себе на поля. Жителям Карагача иногда не перепадало ни капли, их посевы изнывали от жажды. Останавливалась мельница и, когда обездоленное селение вставало на защиту воды, между кишлаками начиналась настоящая война, в которой нередко случались даже убитые. Рамазан быстро навел в этом порядок. Ему было достаточно одного раза послать в верхний кишлак несколько десятков вооруженных джигитов, чтобы наглецы навсегда забыли о краже воды.

Рамазан остановился в доме дехканина Нияза ата, владельца мельницы и всеми уважаемого аксакала. Старый, малоречивый, всегда одетый сразу в несколько ватных халатов – летом от жары, зимой – от холода, в темно-красной чалме, пропитанной мучной пылью, он почитал особой милостью Аллаха поселить в своем доме курбаши.

Семья мельника была, по понятием того времени, небольшой. Троих дочерей давно уже выдали замуж в разные кишлаки. В доме осталась его жена, пожилая, толстая, ворчливая Шамсуннахар и два сына-близнеца – Хасан и Хусейн, которые были моложе Рамазана на три-четыре года. Они хоть и родились в один день и в один час, но были совсем разными. Хасан – высокий, худой, с большими глазами на сильно загорелом, почти коричневом лице, быстрый в движениях. Он много работал – помогал отцу на мельнице. Придя вечером домой, весь покрытый мукой, он умывался из большого медного кумгана 18 , ужинал и принимался за многочисленные домашние дела во дворе.

Младший, Хусейн, родившийся всего на несколько минут позже своего брата, был чуть полнее и пониже ростом. Лицо его было подернуто легким загаром, на правой щеке выделялась маленькая родинка.

Щегольские усики, всегда чистая и со вкусом подобранная одежда делали его словно сошедшим с картин Устаза Бехзада 19 .

Хусейн хорошо исполнял дастаны 20 , повествующие о славных походах своих боевых предков, эртаки 21 , газели Хафиза, Саади 22 , Омара Хайяма, аккомпанируя себе на домбре с жильными струнами и маленьким кузовом с длинным грифом. Он хорошо играл и на дутаре. Как-то очень давно в Карагач забрел странствующий старый бахши 23 , который остановился в доме мельника. Маленький Хусейн глаз не сводил со старика, когда тот пел и играл на музыкальных инструментах. Он упросил старого певца обучить его игре на домбре, и с тех пор кроме музыки для Хусейна ничего не существовало. Старый бахши подарил ему домбру, на которой мальчик целыми днями занимался, стараясь научиться играть и петь так же хорошо, как это делал бродячий певец.

Время шло, и Хусейн стал действительно мастером своего дела, известным певцом в округе. Его часто звали на пирушки в ближние селения и в кишлаки, лежащие от Карагача в нескольких днях пути. Хусейн время от времени ездил по окрестным свадьбам и часто привозил немалые деньги, но родители, привыкшие жить крестьянским трудом, не понимали и не одобряли его занятий. Для них, как и для других простых дехкан, музыка была всего лишь праздным развлечением, отдыхом, но никак не источником существования. Мать часто ворчала на сына-лентяя, который, сидя жаркими летними вечерами под крытым навесом, подолгу задумчиво перебирал струны домбры, отдавшись тихим, волнующим душу звукам дрожащих под его искусными пальцами струн. А когда он начинал петь, за дувалом часто раздавался чей-то сдержанный шепот, смех – вечерами к соседям Нияза ата приходили кишлачные девушки и женщины в надежде услышать пение Хусейна. Эй, бахши, – часто тихо шептали ему из-за дувала застенчивые губы, – Спой-ка еще…

Лучше бы ты работал! – с укором выговаривал ему Хасан, а отец только молча кивал головой, поддерживая слова старшего сына.

На миску плова с мясом и белую лепешку я всегда себе заработаю! – беспечно отвечал им Хусейн и снова, полуприкрыв горячие влажные глаза, словно боясь расплескать через них весь свой талант, затягивал:

«Почему живешь бездумно, если разум дал Аллах?

В прах вернешься. Почему же не у неба ищешь благ? 24 »

Семья мельника жила в ичкари 25 и редко появлялась на внешнем дворе и в гостином доме. По утрам хозяин приносил Рамазану зеленый чай со свежими только что испеченными женой лепешками, по вечерам – мясную шурпу с кислым молоком или плов. Нияз ата был неразговорчив, слов его хватало, в основном, только для пожелания с утра счастливого дня, а на ночь промолвить: «Да пошлет Аллах тебе крепкий сон!» По его лицу почти ничего нельзя было прочитать: на нем лежала лишь печать вечной заботы, каждая морщинка на щеке и складки на лбу говорили о многотрудной жизни, о бесконечных делах, ценой которых его семья имела немалый достаток. Лишь иногда вдруг, вскользь и немного виновато, как-то по-детски спрашивал:

– А скажи, досточтимый мулла Рамазанбек, не придут сюда урусы и большабеки?

Большабеками старик называл большевиков.

– Иншаалла, отец, иншаалла! – торопился обнадежить его Рамазан.

Хасан тоже часто заходил поздними вечерами, закончив все дела по хозяйству. Он обстоятельно интересовался всем, что творится в мире, спрашивал о причинах прошлых неудач, о будущих планах. Ему хотелось знать все, и как собеседник он был неплохим, с ним не было скучно. Но в нем, как и в его отце, присутствовала какая-то врожденная угрюмость, и Рамазану не хотелось раскрываться перед ним до конца.

С другим братом Рамазан скорее нашел общий язык. Мягкий, душевный юноша, чутко и безошибочно улавливающий каждую нотку настроения собеседника, Хусейн быстро сблизился с Рамазаном. Его юное сердце жаждало прекрасной любви, а в мечтах своих он стремился к большой героической жизни, более просторной и широкой, чем та жизнь, которую вели его родители.

У подножия горы, на окраине Карагача, было ровное каменистое поле, словно бы давным-давно, когда еще только природа творила здешние громады, она позаботилась о людях, которым предстояло жить в тесных горах, и оставила место, где можно было бы разгуляться: испокон веков здесь проходили народные увеселения, свадьбы, мастера улака из ближних кишлаков показывали свое мастерство. Здесь жгли костры, жарили мясо, пели песни. Да и вид с поля открывался на редкость удивительный – если смотреть по сторонам, создавалось впечатление, что каким-то чудом паришь высоко в небе, ибо окружавшие кишлак горы и их туманные вершины с этого места виделись призрачными облаками – то розовеющими в нежных лучах восхода, то ослепительно голубые в полдень, то золотистыми в угасающих закатных красках.

Здесь, с этого поля, Карагач едва виднелся, тонкой ниткой вилась горная речушка, хижины казались игрушечными, чистенькими, уютными, мельница Нияза ата была не больше ладони, деревья – тонкоствольные, с аккуратными кронами, словно садовые.

Рамазан любил подолгу смотреть на расстилавшуюся у ног картину, душа его отдыхала, очищалась от всего суетного, бренного, мирского. Не так ли и человек, достигнув духовного совершенства и постигнувший много наук с такой же точно высоты взирает на мир. Все видится отсюда чистым и гладким, и какие широчайшие горизонты открываются внутреннему взору, когда поднимаешься все выше и выше. Но чем человек ниже и мельче, тем больше ему видна вся пыль и грязь на дороге, все недостатки, и он больше подвержен пагубным страстям и мелким склокам, чем тот, кто со своей высоты просто не замечает, не видит их. Теперь на этой площадке с утра джигиты начинали военные занятия – они совершенствовались в стрельбе, в скачках через препятствия. Сразу же после утреннего намаза Рамазан самолично объезжал своих подчиненных, поднимал их от сладкого сна.