Чтение онлайн

Пока его министр иностранных дел был занят на всех фронтах от Женевы до Тегерана и от Суэца до Претории, у Черчилля, по правде говоря, была лишь одна настоящая забота, и можно легко догадаться какая: новая Потсдамская конференция с преемниками Сталина. Несмотря на провал переговоров с США на Бермудах, он был убежден, что разговор тет-а-тет с новыми хозяевами Кремля позволил бы положить конец «холодной войне» и спасти человечество. Благородное стремление, но, как и во времена Сталина, Черчилль существенно преувеличивал свое влияние на новых советских руководителей, плохо понимал их менталитет и даже не знал, кто из них кто [249] . Тем не менее он месяцами интриговал, добиваясь встречи, вплоть до того, что тайно запросил посольство СССР, примут ли его в Москве; опять же тайком предложил Эйзенхауэру встретиться с ним в Вашингтоне, и уведомил свой кабинет только после того, как получил согласие президента. Правительство дало согласие на визит, но поставило условие, которое о многом говорило: премьер-министра должен был сопровождать Иден.

И в самом деле мудрый шаг: на переговорах с 25 по 29 июня, постоянно отвлекаясь на бесконечные рассуждения об Австро-Венгерской и Османской империях, правительстве Керенского в 1917 г., африканских колониях, Индокитае, Англо-бурской войне, Второй мировой войне и Локарнских соглашениях, Черчилль в очередной раз попытался убедить американцев в целесообразности трехсторонней встречи на высшем уровне и американского присутствия в Суэце. Все это время Иден, отчаявшись вразумить премьера, вел серьезные обсуждения с Даллесом [250] , сумев уговорить того не препятствовать разумному разрешению конфликта в Индокитае, а именно воздержаться от вооруженной поддержки французов до завершения переговоров в Женеве. Это станет единственным успехом визита в Вашингтон, который едва не закончится катастрофой: на обратном пути Черчилль захочет во что бы то ни стало отправить телеграмму Молотову с предложением встретиться самое позднее через месяц! Иден долго отказывался, но в конце концов уступил – при условии, что кабинет будет уведомлен заблаговременно. Черчилль отправил телеграмму Р. Батлеру, державшему бразды правления в период его отсутствия, попросив тайно сопровождать его во время визита к Молотову; естественно, премьер-министр и словом не обмолвился про согласование с кабинетом и сообщение было должным образом отправлено прямо в Москву.

Когда 7 июля в правительстве узнали об этом, разразился скандал: многие министры грозились подать в отставку, Идена и Батлера упрекали в том, что они дали себя провести, и даже Эйзенхауэр выразил протест против несвоевременного демарша. Черчилль был вынужден дать задний ход, и все едва не закончилось падением правительства с принудительной отправкой в отставку премьер-министра, который, как ни парадоксально, строил всю свою политику на тесном сотрудничестве с США!

Зная о навязчивой идее Уинстона Черчилля провести злополучный саммит, многие его коллеги считали, что он еще никогда прежде не совершал ошибки такого масштаба, и они были правы. Возраст уже явно начинал сказываться: великий человек часто отказывался читать самые важные официальные бумаги, ему с трудом удавалось сосредоточиться, большую часть времени он спал, играл в карты, читал романы или просто ничего не делал. В марте 1954 г. даже верный Иден сказал в частном разговоре: «Так не может продолжаться, он уже слишком стар, он даже не может закончить предложение!» Сам Уинстон признавался в то же время Р. Батлеру: «Я чувствую себя самолетом на пределе полета, на издыхании, когда бак пуст и ищешь площадку, где бы приземлиться, не разбившись». Возможно, так и было, но у него имелись запасы горючего, мощный мотор и поразительная продолжительность полета: по особым случаям он все еще мог произнести наизусть длинную речь или проспорить до третьих петухов с министрами или дипломатами, которые уже были не в силах бороться со сном.

Эти контрасты в сочетании с бойцовским характером, страстью к политике и убежденностью в собственной незаменимости побуждали его все откладывать и откладывать свою отставку. Сначала речь шла о мае 1954 г., когда королева должна была вернуться из поездки в Австралию; потом вопрос был отложен до июля, но уже в июне он сообщил Идену, что не уйдет раньше сентября. Впрочем, в июле его дочь Мери запишет в дневнике: «Никто из нас на самом деле не знает его намерений. Быть может, он сам их не знает…» Это вполне возможно, но достоверно известно, что в начале августа он уже и слышать не хотел про сентябрь! Три недели спустя он заявил МакМиллану, что усложнившаяся международная обстановка и возможность проведения в ближайшее время встречи на высшем уровне не позволяют ему оставить свой пост: «…естественно, как любой человек в возрасте почти 80 лет, уже переживший два приступа, я могу умереть в любой момент, но я не могу обещать умереть в точно назначенную дату. Ну а в промежутке я не намерен уходить в отставку!» Что тут еще скажешь? Следующий срок был отнесен на ноябрьские выборы 1955 г. Все это не радовало членов кабинета, все реже ощущавших направляющую руку премьера, нервировало дипломатов, опасавшихся вмешательства в их дела, и приводило в отчаяние Клементину, уже долгое время упрашивавшую мужа уйти на заслуженный отдых.

Клементина думала конечно же о его физическом здоровье, но врачи и друзья больше беспокоились о его душевном состоянии, поскольку они хорошо знали, что этот человек живет только ради политики, власти и своей миссии мира по ту сторону «железного занавеса»; его худшим врагом было не перенапряжение, напротив – бездействие, верный товарищ черных мыслей, депрессий и «черного пса». С приближением восьмидесятилетия Черчилль мог почувствовать себя деморализованным: он видел, как один за другим уходили его боевые друзья по героическим временам Кубы, Бангалора, Ледисмита, Омдурмана и Плоегстеерта (Ploegsteert) – Реджиналд Барнс, Ришар Молино, Реджиналд Хоар и многие другие; затем сцену покинули все его коллеги по кабинету Ллойд Джорджа, за ними последовали его союзники и мудрые советники 1930–1940-х гг. – Ян Сматс, Дафф Купер, Эдди Марш, лорд Кэмроуз. А он, что он еще здесь делает в этом каноническом возрасте, тогда как столько отважных соратников уже отошло на покой? Если бы он остановился или замедлил темп, он бы упал.

В семье он редко мог найти утешение: его дорогая Клементина, хрупкого здоровья, всегда усталая, часто уезжавшая на лечение, не любила Чартвелл, так же как и занятия своего супруга; Рэндолф, оставивший политику, чтобы посвятить себя журналистике, часто окунал свое перо в яд, редко был трезвым и провоцировал скандалы на общественных собраниях и на частных вечеринках, с престарелым отцом ладил не лучше, чем со своей новой женой; у Дианы с 1953 г. был долгий период депрессии, усиленный алкоголем, и ей требовалась помощь психиатра; его любимица Сара продолжила карьеру актрисы, на которой часто пагубно сказывались ее личные проблемы, вздорный характер и склонность к спиртному. Даже животные были неисчерпаемым источником забот: многочисленные коты и кошки, подобранные хозяином дома, не ладили между собой, чартвелльские лошади ели ненюфары [251] из пруда, птенцы лебедей исчезали загадочным образом; Уинстон подозревал лисиц и распорядился установить сложную систему защиты с решетками, вращающимися прожекторами и сигналами тревоги, но ничто не помогало. Отказываясь, как всегда, признать себя побежденным, он заставил провести полицейское расследование, которое в конечном итоге отыскало виновных: то были кровопийцы-вороны! Между тем чартвелльские кролики передохли от болезни, и лисам пришлось охотиться на окрестных фазанов и поросят; Кристофер Сомс принял меры защиты, чтобы им в этом помешать, и Черчилль опасался, как бы раздосадованные лисы не предпочли перебраться в другие места, оставив Чартвелл на милость полевых мышей. «Животное царство не доставляет никакого утешения в последнее время», – заключил наш расстроенный животновод.

Но Земля не перестала вращаться, и в этот год Антони Иден был главной действующей фигурой: вернувшись из США в начале июля 1954 г., он снова уехал в Женеву и после недели изнуряющих переговоров сумел добиться с помощью нового председателя Совета министров Пьера Мендес-Франса и при содействии Молотова и Чжоу Эньлая серии соглашений по перемирию в Индокитае, проведению по 17-й параллели демаркационной линии, отделившей Северный (коммунистический) Вьетнам от Южного (прозападного) Вьетнама [252] , а также созданию трехсторонней контрольной комиссии, которая должна была проследить за применением договоренностей и ходом всеобщих выборов. В конце июля он также добился в Тегеране заключения договора, который удовлетворял требованиям Ирана, США, правительства Ее Величества и нефтяных консорциумов – практически квадратура круга! Англо-египетский договор, подписанный в октябре, стал личным успехом Идена, но главной победы он добился в Европе: во Франции в конце августа Национальная ассамблея ратифицировала проект «Европейского оборонительного сообщества»; с этого момента уже можно было не опасаться, что Западная Европа вернется к разобщенности, ремилитаризация Германии примет неограниченный характер и США отвернутся от Европы. Большой заслугой Идена было то, что он вытащил на свет Брюссельский договор, подписанный в 1946 г. Францией, Великобританией и странами Бенилюкса (направленный в то время против возрождения германского милитаризма), чтобы переделать его в пакт взаимной обороны, к которому должны были присоединиться Германия и Италия; таким образом, Великобритания была, наконец, прочно связана с Европой, а Германия могла присоединиться к НАТО. На Лондонской конференции в сентябре и Парижской в октябре Иден сумел убедить все стороны принять его проект и заключить договор, который даст рождение союзу Западной Европы. Антони Иден стал человеком 1954 г., как Уинстон Черчилль был человеком 1940-го.

Подобное сравнение взбесило бы Черчилля, столь крепко цеплявшегося за власть и усматривавшего в своем официальном наследнике и родственнике мощного соперника. В октябре во время партийной конференции в Блэкпуле он ни словом не обмолвился о грядущей отставке; по такому случаю он, несомненно, мог бы без устали проговорить целый час, но в этот раз пилюль доктора Морана оказалось недостаточно: возникали томительные паузы, заминки, оговорки и ляпы: «1850» вместо «1950» и «независимость» вместо «платежеспособности», но оратор, по-видимому, этого не заметил, и собственная речь убедила его, что он не утратил своих способностей; он предпринял перестановки в правительстве, назначив МакМиллана министром обороны, Сельвина Ллойда – министром снабжения и своего зятя Дункана Сэндиса – министром по делам жилищного строительства и местного самоуправления. Продвинув по службе самых верных сторонников, он полагал, что усилил свои позиции в правительстве. Увы! Это была иллюзия; его рассеянность, оговорки и глухота невероятно мешали его коллегам, и даже безоговорочно преданные Черчиллю люди, такие как МакМиллан и Сомс, теперь советовали ему уйти в отставку. 23 ноября во время выступления в округе Вудфорд премьер-министр поставил себя в деликатную ситуацию, заявив, что в 1945 г. он телеграфировал Монтгомери приказ собрать и законсервировать захваченное оружие с тем, «чтобы оно могло быть снова роздано немецким солдатам, в случае если бы советское наступление продолжилось». Признание прозвучало прямо посреди речи, в которой говорилось о сближении с Россией, что уже само по себе было большой неувязкой, но Черчилль еще ухудшил положение, уточнив, что текст телеграммы приведен в его военных мемуарах, что было неверно. В конце концов он принес извинения палате общин и был очень, даже чрезмерно, обеспокоен реакцией СССР [253] .

Однако празднование его восьмидесятилетия 30 ноября 1954 г. стало для несгибаемого ветерана еще более мощным стимулятором, чем снадобья доктора Морана. Ни один премьер-министр после смерти Гладстона не доживал до такого возраста, и славословия и добрые пожелания со всех концов страны, поздравление из дворца, бесчисленные подарки, сто сорок тысяч фунтов по подписке, трогательные похвалы в парламенте от своего вечного врага и почитателя Клемента Эттли убедили стареющего льва, что он незаменим; он помолодел, как по волшебству: «Мама слегла от усталости, – отметит Мери Сомс в своем дневнике, – и все мы были крайне утомлены. Но Уинстон был свеж, как роза, и с удовольствием разбирал подарки и письма». Наш юный восьмидесятилетний был настолько воодушевлен всеобщим энтузиазмом, что твердо решил остаться у власти до июля 1955 г., а там будет видно.

Именно этого его правительство и его партия хотели избежать любой ценой; с одной стороны, надо было, чтобы всеобщие выборы состоялись как можно скорее – до того, как экономическая ситуация серьезно ухудшится; с другой – Идену следовало бы вступить в должность задолго до проведения выборов, чтобы страна его узнала получше; наконец, присутствовал Черчилль или нет, совещания кабинета проходили практически без председателя, и такое положение вещей не могло длиться вечно. Разумеется, никто не решался прямо поставить вопрос перед премьер-министром, но тучи сгущались, и гроза разразилась на совещании кабинета 22 декабря; собравшиеся обсуждали будущие выборы, и неизбежно вставал вопрос о новом правительстве, а значит, и об отставке премьера. Черчилль проворчал: «Ясно, что меня хотят подтолкнуть к выходу». Никто не стал с этим спорить, что только вызвало его ярость; он кричал на министров, что им «остается только всем подать в отставку», и в завершение сказал зловещим тоном, что он «даст им знать свое решение».

Но прошло Рождество, наступил новый год, несвергаемый Юпитер с Даунинг-стрит, погрозив молнией, имел мудрость ее не бросить: 7 января 1955 г., принимая МакМиллана за обедом, он объявил ему, что уйдет на Пасху. Месяц спустя падение Маленкова укрепило его в своем решении, и он подтвердил Идену, что уйдет в апреле: артист должен оставить искусство прежде, чем искусство покинет артиста. Но это будет сделано не без сожаления. 21 февраля он признался своему врачу: «Я б остался дольше, если бы они меня попросили. […] Наконец, я назвал дату Антони, и я сдержу слово». Но старый актер хотел напоследок уйти красиво: «Через неделю я выступлю с важной речью во время дебатов по бюджету и обороне. […] Я хочу, чтобы это была одна из моих лучших речей. Прежде чем я оставлю мой пост, я покажу миру, что все еще способен управлять. Я ухожу не из-за того, что больше не могу исполнять мои обязанности, но потому, что хочу дать шанс более молодому человеку». Короче, не надо путать великодушие с дряхлостью.