Чтение онлайн

В то время много говорили о Парижском договоре, подписанном в мае 1952 г. и о создании «Европейского оборонительного сообщества» с единой европейской армией. Разве не этого добивался Черчилль годом раньше? Да, но тогда он находился в оппозиции и искал благородное дело для защиты, то есть мечтал занять ответственный пост, и функции министра европейской обороны ему бы очень подошли. Теперь он вернулся к власти, европейская армия уже казалась ему «мутным образованием», гораздо менее эффективным, чем коалиция национальных армий, и у Великобритании, по его мнению, не было никакого интереса к нему присоединяться. Примерно такую же позицию он занял в отношении всей концепции «Европейского оборонительного сообщества», заявив немецкому канцлеру Конраду Аденауэру всего через несколько дней после своего возвращения к делам: «Мы с Европой, а не в Европе». Это был всего лишь возврат к его первоначальным взглядам; еще во время войны он разработал и изложил свою теорию нахождения Великобритании на пересечении «трех великих сфер» – Британского Содружества, англо-американского «атлантического сообщества» и в последнюю очередь Европы. Имея свою лапу в каждой сфере, британский лев собирал бы плоды со всего комплекса [242] .

Узнав об избрании президентом США Дуайта Эйзенхауэра в ноябре 1952 г., Черчилль ликовал: с Айком, боевым товарищем по Алжиру, Нормандии и Германии, а главное – слабым политиком, поддающимся влиянию, все станет возможным! Еще до того, как новый президент официально приступил к исполнению своих обязанностей, наш политик-дипломат-миротворец уже был на пути в США. Но, пересекая Атлантику на борту «Куин Мери», Уинстон Черчилль неожиданно сообразил, что не помешало бы отцензурировать одноименного писателя-мемуариста [243] , и доверительно сказал секретарю: «Поскольку Эйзенхауэр победил на выборах, надо будет сделать большие купюры в шестом томе военных мемуаров, и будет просто невозможно рассказать историю об оставлении американцами обширных территорий в Европе […], чтобы понравиться русским [в 1945-м], равно как и о недоверии, с которым они тогда встретили мои призывы к бдительности». Решительно, непросто писать историю и в то же время творить ее! Сказано – сделано. Историческая правда 1945 г. должна была склониться перед политической необходимостью 1953 г.

Впрочем, это была бесполезная жертва, поскольку встреча 5 января 1953 г. с соратником славных боевых лет оказалась сплошным разочарованием; президент Дуайт Эйзенхауэр и государственный секретарь Аллен Даллес были не более своих предшественников-демократов заинтересованы в привилегированных отношениях с Великобританией. Зато они были склонны поддержать «Европейское оборонительное сообщество», которое сразу решало две задачи: ремилитаризацию Германии и сдерживание коммунистической экспансии; в том же русле они возобновили со своей стороны проект демократов о союзническом договоре с Австралией и Новой Зеландией, из которого Великобритания была исключена. Последняя потерпела фиаско во всех трех сферах Уинстона Черчилля! Что касается открытого и честного сотрудничества в области ядерных исследований, то американцы даже не посчитали нужным уведомить британских коллег, что два месяца назад были проведены испытания первой водородной бомбы. В отношении переговоров на высшем уровне со Сталиным Эйзенхауэр сначала сказал, что они вряд ли возможны, после чего тут же заявил пораженному собеседнику, что лучше будет ограничиться американо-советской встречей тет-а-тет! Возвращаясь домой, злой и разочарованный Черчилль твердил своему окружению, что Эйзенхауэр «ограниченный человек», так и оставшийся «всего лишь бригадным генералом». Однако американец на самом деле был прозорлив: он записал в дневнике, что «Уинстон пытается пережить снова времена Второй мировой войны» и что «он создал себе детское убеждение, что англо-американское сотрудничество дает ответ на все вопросы»; в остальном он нашел, что старый бульдог сильно сдал, и заключил из этого, что его отставка не за горами.

В Лондоне многие политики пришли к тому же заключению, но, как неоднократно отмечал лорд Морон, установить диагноз для такого необычного пациента – дело весьма деликатное. В свои семьдесят восемь лет Уинстон Черчилль страдал от явно выраженной глухоты, усиленной отказом пользоваться слуховым аппаратом, но, к удивлению собеседников, она могла исчезать на долгие периоды. У него наблюдались скачки давления и головокружения, но спазм артерии, случившийся с ним в Монте-Карло в 1949 г., был уже лишь далеким воспоминанием. Он быстрее уставал и больше спал, чем прежде. Но интересная работа, знаменательные события, официальные церемонии, выступления в парламенте, поездка за границу или визит старых друзей давали ему необходимую энергию. У него случались провалы в памяти, порой он не мог закончить фразу, но он всегда наизусть знал последние отчеты о состоянии обороны страны и по-прежнему мог декламировать бессчетное количество поэм, которые прочел один раз шестьдесят лет назад. На заседаниях кабинета у него проявлялась тенденция затягивать обсуждение, повторяясь и углубляясь в детали, но разве за ним не водилось этого в 1940 г. да и в 1911-м? Да, он уже меньше интересовался делами, предпочитая играть в карты или читать романы, его способность к концентрации значительно уменьшилась, но ее все еще хватало для произнесения часовой речи или споров до зари с измотанными им собеседниками. Его аппетит и способность к поглощению этила с возрастом ничуть не стали меньше, о чем свидетельствовал один из секретарей в Министерстве иностранных дел сэр Пирсон Диксон после обеда на Даунинг-стрит, 10: «Пиршество продолжалось три часа и три четверти, сопровождаясь поглощением разнообразных и прекрасных вин, которым я не смог полностью воздать должное, – шампанское, порто, коньяк и куантро; Уинстон попробовал каждого и закончил двумя стаканами виски с содовой».

Но поскольку лицам, вершившим судьбу Британской империи, спиртометра не полагалось, наш подопечный мог спокойно поднимать тост за тостом в ожидании вечернего аперитива. Что до его стремления продолжить заниматься делами, то оно, как и его настроение, было подвержено колебаниям: после победы на выборах он заявил в личном разговоре, что уступит место своему альтер эго Антони Идену сразу же, как только восстановит привилегированные отношения с США; позже у него возник великий мираж встречи на высшем уровне со Сталиным, с которым только он мог справиться; потом были церемонии коронации в июне 1953 г., которыми он должен был руководить; когда Сталин скончался 5 марта того же года, кто еще, кроме Уинстона Черчилля, последнего выжившего из «Большой тройки», мог бы убедить Георгия Маленкова пойти на сотрудничество во имя мира?

Премьер-министр чувствовал себя еще более незаменимым, поскольку его дофин Антони Иден только что перенес две сложные операции и оставался в стороне от дел долгие месяцы; с этого момента, не думая об отставке, Черчилль с энтузиазмом исполнял обязанности министра иностранных дел сверх своих собственных. Обеспокоенному врачу он отвечал: «Я чувствую себя прекрасно, Чарлз. Все вокруг меня болеют. […] Антони [Идена] нет месяцами. […] Он хотел бы следить за работой Министерства иностранных дел, но я ему этого не позволю. Я не могу работать с больным человеком». В пятьдесят пять лет Идену приходилось заботиться о своем здоровье, тогда как Черчилль, которому было всего-то семьдесят восемь, собирался заменить его столь же легко, как и некстати. Так, выступая в парламенте, он заявил, что готов немедленно отправиться в Москву для встречи с советскими руководителями, не имея твердой программы, что заставило в Вашингтоне многих схватиться за сердце и едва не добило несчастного Идена еще до его третьей хирургической операции. По вопросу Суэцкого канала в тот самый момент, когда Министерство иностранных дел завязало диалог с новыми египетскими властями после низложения короля Фаруха I, Черчилль дал указание дипломатам проявить неуступчивость и усилить гарнизоны в зоне канала, что привело к провалу переговоров; когда в середине мая он принимал Конрада Аденауэра, канцлер был шокирован тем, с какой легкостью Уинстон относится к проблеме Германии и как невнимательно слушает своих собеседников. Аденауэр легко представил себе последствия, к которым мог привести этот «мастер на все руки», если бы добился желанной встречи на высшем уровне с советскими лидерами; несколько позже канцлер дал знать Министерству иностранных дел, что он был «в ужасе от политики премьер-министра» [244] . Лишь британская флегматичность помешала дипломатам Ее Величества ответить, что в этом он не одинок.

Какие же это все гадкие мелочи! В период с конца мая по 20 июня 1953 г. Уинстон Черчилль, только что награжденный орденом Подвязки, был рад оказаться в свете прожекторов, всем распоряжаться и все организовывать: он блистает на официальных церемониях, сверкает в парламенте, произносит превосходные речи на приемах, проводит заседания правительства, диктует важные телеграммы Министерства иностранных дел и лично наблюдает за подготовкой к церемонии коронации, принимает посла Турции, переписывается с Эйзенхауэром по вопросу англо-американской встречи на Бермудах; присутствует на коронации, председательствует на банкете в Ланкастер-Хаусе в честь королевы; ездит на дерби в Эпсом, чтобы посмотреть на забеги своих лошадей; возвращается в Чартвелл, узнает, что принцесса Маргарет хочет выйти замуж за разведенного человека, и благодаря вмешательству Клементины избегает повторения своей ошибки в очередной раз поспешить на помощь монаршей любви; на Даунинг-стрит проводит новые министерские совещания и вносит последние уточнения в план подготовки конференции на Бермудах, которая должна начаться через неделю; вечером 23 июня устраивает ужин в честь итальянского премьер-министра Альчиде де Гаспери, под занавес которого произносит блистательную импровизированную речь на тему завоевания Англии римскими легионами. Именно в конце этой вечеринки все полетело кувырком: пытаясь подняться со стула, Уинстон тяжело осел, не мог ни идти, ни четко изъясняться. У него только что случилось новое кровоизлияние в мозг.

Трудно поверить, но уже на следующее утро этот удивительный человек проводил заседание правительства, и коллеги не заметили ничего необычного, за исключением того, что он немного бледен и говорит меньше, чем всегда! Но все чудеса заканчиваются, и 25 июня его состояние серьезно ухудшается: левые рука и нога парализованы, как и левая сторона лица. Его с трудом убеждают уехать с Даунинг-стрит в Чартвелл; в пятницу, 26 июня, когда его дыхание стало затруднено, лорд Моран поделился с Колвиллом опасениями – он «не думает, что Уинстон переживет уик-энд». На этом этапе отставка казалась неизбежной… но она была решительно невозможна: его официальный преемник в тот самый момент находился на операционном столе в бостонском госпитале, где именитый хирург старался исправить последствия двух предшествующих операций. И тогда семья, медики и секретари сделали все необходимое, чтобы никто ничего не знал, за исключением королевы и нескольких ключевых членов правительства; лорд Солсбери взялся курировать иностранные дела, а Батлер – внутренние; медики же составили для прессы коммюнике, которое стало шедевром британского understatement [245] : «Премьер-министр нуждается в полном покое; мы порекомендовали ему отказаться от поездки на Бермуды и разгрузить свое расписание на период не меньше месяца».

Домашние сочли нужным пригласить Брендана Брэкена, лорда Бивербрука и лорда Кэмроуза – ближайших друзей премьер-министра; Клементина их не любила, но не следовало ничем пренебрегать, чтобы стимулировать знаменитого больного, и Рэндолф изрек, что пока «он еще силен духом, возможно любое чудо». И это верно: к исходу воскресенья его отец вместо вечного успокоения пошел на поправку, улучшение его состояния продолжалось следующие несколько дней: 30 июня в присутствии сэра Нормана Брука он говорил об Антверпене, демобилизации 1919 г. и шестом томе своих военных мемуаров. Вечером того же дня после ужина он решил встать – сверхчеловеческое усилие, всего несколько секунд в вертикальном положении, но он все-таки добился своего. «Это была замечательная демонстрация воли, – отметит сэр Норман. – Он был полон решимости поправиться».

В течение последующих недель Черчилль начал потихоньку ходить; он смотрел фильмы, читал множество романов, принимал много гостей, осмотрительно выпивал, часто говорил о смерти, но думал только о жизни, в первую очередь о жизни политической. 26 июня все ожидали немедленной отставки; 29-го о ней не могло быть и речи до октября; с 4 июля даже октябрь казался преждевременным: «Я сделаю то, что лучше послужит интересам моей страны. Обстоятельства могут убедить меня, что я не должен покидать свой пост…» На тот момент это была лишь бравада: Черчилль прекрасно знал, что его в любой момент ожидает новый приступ и, не восстановившись полностью, он не сможет выполнять серьезную работу; Сомс и Колвилл тайком принимали от его имени срочные решения. 18 августа он председательствовал на заседании кабинета, но лишь для сохранения видимости благополучия. Улучшения наступали медленно, усталость приходила намного быстрее, и Черчилль с удивлением открыл, что алкоголь, оказывается, может иметь негативные последствия; он никогда не боялся решительных мер и заявил своему врачу: «Я постараюсь принимать меньше спиртного, Чарлз. Я уже отказался от коньяка… Я заменил его на куантро». Но у героизма тоже есть границы, и ограничения не коснулись шампанского, белого вина, шерри, порто и виски, ну, а коньяк вернется из ссылки через два месяца. Впрочем, наш абстинент поставил самому себе крайний срок выздоровления – 10 октября, в этот день в Маргейте должен был состояться ежегодный съезд Консервативной партии. «В Маргейте, – сказал он лорду Морану, – я должен буду либо произвести речь, либо уйти!» Таковы были условия вызова: если он будет не в состоянии произнести речь или его неожиданно заставит замолчать новый приступ, он уступит свое место Антони Идену, ставшему к тому же членом семьи после женитьбы на Клариссе Черчилль в прошлом году. Если он выйдет из этого испытания победителем и покажет, что способен противостоять парламенту, то оживут все надежды, отставка будет отложена на неопределенный срок и он снова сможет посвятить себя дорогим его сердцу проектам – конференции на Бермудах, переговорам с руководителями СССР (они стали еще более необходимыми, поскольку СССР, в свою очередь, провел эксперимент с водородной бомбой) и сохранению империи (или того, что от нее осталось). Но разве все это не относилось к компетенции министра иностранных дел Идена, который вот-вот должен был вернуться к исполнению своих обязанностей? Да ладно вам! Бедняга Антони еще слишком слаб, чтобы заниматься такими вещами: «Он выглядел еще довольно слабым, когда пришел меня навестить, и показался мне каким-то подавленным». До чего же все-таки хлипкая эта молодежь!

25 августа сэр Уинстон снова вел заседание кабинета, только на этот раз более активно. Обсуждалось падение премьер-министра Моссадега, сброшенного иранской армией с подачи британских и американских спецслужб, и Черчилль настаивал, чтобы Великобритания не позволила себя обойти США в отношениях с генералом Фазлоллой Захеди, новым сильным человеком в Тегеране; в переговорах с египтянами премьер-министр снова требовал проявлять твердость. Заседание продлилось почти три часа, и в конце министры казались более уставшими, чем премьер. Сразу после него он правил гранки последнего тома военных мемуаров, затем ужинал с двумя министрами и лег спать около часа ночи; спустя четыре дня около двух часов утра встречался с Иденом и МакМилланом по вопросу проекта министерских перестановок.