Чтение онлайн

Однако он, будучи лордом, заседал в верхней палате парламента. Уже в течение 40 лет привычным стало то, что премьер–министр должен заседать в палате общин. В исключительные времена это обстоятельство возможно и пережили бы. Хуже было то, что он был именно сторонником сбалансированности и примирения, и не был человеком войны. А теперь была война.

Здесь находящиеся на переднем плане политико–тактические соображения переходят в смутные, однако действительно решающие соображения заднего плана, которые были действенными в эти дни. И те политики, которые свои тактические расчёты ставили выше персональных вопросов коалиционного правительства, не были ведь свободны от неформулируемых, но заявляемых во всеуслышание нашёптываний коллективного подсознательного, чему в эти дни и недели был подвержен каждый англичанин.

Формулируя их задним числом, они говорят о следующем: Чемберлен — это человек мира, и он уже разыграл все свои козыри. Он желал мира, однако что из этого вышло — это война, и для войны он не годится. Галифакс — достойная личность, человек сбалансированности и приспосабливаемости, многозначный человек. Он со своей стороны самым изящным образом произвёл переход от мира к войне, и можно было бы считать его способным на то, что он сумел бы самым достойным образом произвести и обратный переход. Если война пойдёт к проигрышу, то возможно он был бы тем человеком, кто сносным образом смог бы принести ещё приемлемый мир. Но разве мы хотим этого, и разве война уже проиграна? Чёрт побери, нет! Сначала мы хотим всё же посмотреть, нельзя ли её всё же ещё выиграть. Что сейчас нужно Англии — это воин.

И такой ведь имеется: Черчилль. Черчилль — это воин, он любит войну, он не только именно что наслаждался Первой мировой войной, он в 1919 году с удовольствием тотчас же стал бы вести новую войну против России, а в 1922 — против Турции, и войну против Германии, в которой мы теперь оказались, он пожалуй начал бы уже в 1935, 1936 или в 1938 году, если бы ему это позволили. Как раз поскольку он является человеком войны, мы его и не допускали до руля власти. Теперь же требуется именно такой человек, теперь он правильная персона. Дарданеллы, Норвегия… Он может быть и совершал ошибки, однако в любом случае он воин, а теперь война. Пусть же он теперь покажет, на что способен. Быть может, он сможет нас вызволить. (Если нет, то для Галифакса ещё есть время).

«Англия» войны, о которой она была убеждена, что её всегда хотел Черчилль, не желала — однако теперь она у неё была; так что вести её теперь должен был Черчилль. Это была примитивная, никогда не формулировавшаяся, однако преобладающая директивная мысль, которая в эти дни как большая волна залила и затопила все соображения переднего плана, вынося наверх Черчилля.

При голосовании 8 мая более 30 консерваторов проголосовали вместе с оппозиционными партиями против правительства, более 60 воздержались. Чемберлен тут же твёрдо и самоотверженно решил уйти в отставку. В течение двух дней он ещё сражался за преемника — лорда Галифакса. Однако весы уже склонились в пользу Черчилля — когда Гитлер утром 10 мая наконец нанёс первым удар большим наступлением на Западе. Снова почти мистическая связь в судьбах обоих людей. В 1939 году Гитлер снова привёл Черчилля на английскую политическую сцену; теперь же, 10 мая, Гитлер решил вопрос о том, что он станет премьер–министром. 10 мая Чемберлен прекратил своё сопротивление против Черчилля; и теперь это был он, кто сформировал лояльность к Черчиллю среди всё ещё внутренне сопротивлявшегося большинства консерваторов.

Будет уместно бросить короткий взгляд на личную трагедию Чемберлена. Когда в начале сентября кабинет министров по его собственному предложению решился на вступление Англии в минимум трёхлетнюю войну, то он опустил голову к поверхности стола. А когда он снова поднял голову, его лицо было смертельно бледным. Мысль о трёхлетней войне была для него невыносимой: и всё же он сам внёс предложение. В такой же степени теперь это он сам сделал своим преемником воина Черчилля — противника и антипода — и сам стал оказывать тому самую верную поддержку.

Никто иной, кроме как Чемберлен мог этим ужасным летом 1940 года заставить присягнуть Черчиллю массы консерваторов с их старым, во многих случаях уже перешедшим по наследству, глубоким недоверием к тому. Он самоотверженно сделал это, жестко и последовательно, не моргнув глазом. Но он сломался на этом. 10 мая он передал свой пост Черчиллю. 16 июня он неожиданно свалился с телесными конвульсиями. Через месяц был диагностирован рак. Ещё три месяца он оставался министром в кабинете Черчилля и не подавал вида, что болен. 9 ноября он умер.

Сам Черчилль едва ли играл активную роль в кризисе, который сделал его премьер–министром. 8 мая он ещё изо всех сил защищал правительство в палате общин, и престарелый Ллойд Джордж, в последний раз вовлечённый в большие дебаты, призвал его: «Не позволяйте сделать из себя бомбоубежище для своих коллег!» Когда Чемберлен вызвал к себе его и лорда Галифакса, чтобы посоветоваться насчёт преемника, он молчал. Естественно, что он всеми фибрами души стремился к власти. Но он был суеверен и однажды уже обжёгся. Он не хотел ничего испортить. Он также верил в судьбу и ему хотелось верить, что теперь наконец, наконец–то судьба, которая столь долго его дурачила и над ним насмехалась, но также и сберегла его, показывала, для чего его сберегла, и что ему для этого ничего больше делать не требуется. Настал его час — и, как он написал в знаменитом месте своих воспоминаний о Второй мировой войне:

«Я испытал чувство большого облегчения. Наконец–то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию. Десять лет политической жизни, когда я был не у дел, избавили меня от обычного партийного антагонизма. Мои предостережения на протяжении последних шести лет были столь многочисленны, столь подробны и так ужасно подтвердились, что теперь никто не мог возразить мне. Меня нельзя было упрекнуть ни в развязывании войны, ни в нежелании подготовить все необходимое на случай войны. Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, когда в 3 часа ночи пошёл спать, я тем не менее спал спокойным, глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений».

До 1940 года ещё в целом вполне возможно мысленно устранить образ Черчилля из мировой истории и даже из истории Англии, без того, чтобы тем самым в общей картине изменилось бы что–то решающее: будет отсутствовать некий световой блик, не более того. Точно так же обстоит дело снова начиная с 1942 года. Если бы зимой 1943–1944 гг. Черчилль умер от воспаления лёгких, которое уложило его на больничную койку в Карфагене на обратном пути с конференции в Тегеране, то это более не имело бы решающего значения: гигантские щипцы, между клешнями которых в 1945 году были раскрошены Германия и Европа Гитлера, были уже приведены в действие, и они функционировали бы как с Черчиллем, так и без него.

Но в годы 1940 и 1941 Черчилль был судьбоносным человеком. В эти годы его биография вплавилась в мировую историю; нельзя об одной рассказывать без другой. Уберите Черчилля из истории этих решающих лет — и это не будет более та же самая история. Никто не может сказать, как она пошла бы без Черчилля.

Не был ли бы без Черчилля где–то осенью 1940 ли летом 1941 года заключен компромиссный мир или перемирие между Англией и Германией? Это невозможно доказать, однако и нельзя исключить. Не победил ли бы Гитлер в соответствии с планом Россию, получив таким образом свободу рук? Возможно нет, однако всё же возможно; если же подумать, на каком волоске висела судьба её под Москвой в октябре 1941 года, то скорее можно будет сказать: вероятно, да. Дошло ли бы без Черчилля дело до американо–германской войны? Зададим вопрос иначе: было ли бы возможно Рузвельту без решающих побуждений и постоянного сотрудничества Черчилля заставить Америку вступить в войну с Германией, как это затем произошло? Едва ли.

Разумеется, что в конце Англия Черчилля не была единственной, кто сломал могущество Германии и растоптал Гитлера. Для этого её силы было недостаточно, для этого требовался альянс обоих гигантов — Америки и России. Однако без смертельной решимости Англии в одинокий год с июня 1940 до июня 1941 г. этого чрезвычайно противоестественного союза вероятно никогда бы не было, а без Черчилля возможно никогда бы не было смертельной решимости Англии.

Короче говоря, без Черчилля в 1940 и 1941 годах вполне возможно представить себе, что сегодня семидесятивосьмилетний Гитлер восседал бы на троне великогерманского эсэсовского государства, которое бы простиралось от Атлантики до Урала или даже дальше. Без Черчилля возможно также сегодня ещё существовала бы Британская империя (Гитлер ведь вполне желал видеть её сохранившейся) — во всяком случае в неприятном младшем партнерстве с евро–азиатским континентальным рейхом Гитлера и вероятно в сильно фашизированной и варваризированной форме. Мировая контрреволюция, с которой Черчилль сам в двадцатые годы так часто любезничал — без Черчилля она возможно, по крайней мере вначале, победила бы. Ни в коем случае нельзя и этого исключать: что война возмездия и порабощения против Америки, которую Гитлер надеялся ещё лично вести после колонизации России во главе Старого Света, а именно в союзе с Британской империей, между тем имела бы место и была бы выиграна.