Чтение онлайн

— Сегодня вечером у нас с тобой будет разговор. Не говори ничего Анне.

С этими словами я снова укрылась в укромном уголке зала. Оттуда я увидела, как Анна вышла из туалета, приблизилась к столу и погладила отца по плечу. Отец посмотрел на ее руку, не зная, как реагировать. Он вообще всегда был медлительным. Потом Анна села на свое место, убрав с сиденья сумку и повесив ее на спинку стула, — именно так, как эта сумка висела до моего прихода. Заметив свою оплошность, я засомневалась, а не заметила ли меня Анна, когда я зашла в ресторанчик, и не наблюдала ли она тайком за мной.

Вечером, как того и следовало ожидать, отец открыл входную дверь и снял свой пиджак с довольно сердитым видом. Я разогрела каннеллони, которые оставались от того дня, когда я активно занималась стряпней, лишь бы только не думать о Матео. Пока я накрывала на стол, отец открыл себе банку пива. Мы оба выжидали, кто же нарушит это ледяное молчание первым.

— Никогда бы не подумала, что встречу там Анну.

Отец, ничего не отвечая, сделал глоток пива.

— Мне нужно было срочно рассказать тебе о том, что удалось выяснить, и я вспомнила о ресторанчике, в котором тебе нравится обедать.

Он слушал меня невнимательно, как слушают невнятно бубнящее радио.

— Я почувствовала облегчение, когда не нашла в ее сумке фотографию Лауры, пропавшую из портфеля из крокодиловой кожи.

Отец наконец-таки посмотрел на меня. Он был не только сердитым, но еще и печальным.

— Маму скоро отпустят домой. Мне сегодня сообщили об этом врачи, — сказал он.

Я уронила вилку и нож на стол, и они зловеще звякнули.

— Они не считают возможным ее оперировать. Они боятся делать операцию. Но она, по крайней мере, теперь будет здесь, с нами.

Я в ответ кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. А еще я почувствовала, что если сейчас не позволю себе расплакаться, то мои глаза лопнут от напряжения. Я отвернулась к микроволновке и позволила выкатиться из глаз нескольким слезинкам из того озера, которое только что собралось в моих глазах и которое выльется из них, когда я останусь одна.

— Анна говорит, что у нее есть возможность проконсультироваться по этому поводу с другими врачами. У нее очень широкий круг знакомых. Она наведет справки и затем мне позвонит. — Отец стал накладывать в тарелки каннеллони. — Ты, конечно же, ничего не ела, — сказал он, перекладывая б'oльшую часть еды в мою тарелку.

Я не могла ни возразить, ни вообще хоть что-нибудь сказать. Пожевав каннеллони, я проглотила несколько кусочков, которым при этом пришлось пробиваться через подступивший к горлу ком.

— Мы выкарабкаемся, — сказал отец. — Бетти очень сильная.

Это раньше она и в самом деле была сильной. Теперь — уже нет. Теперь она превратилась в развалину, и я не была уверена в том, что сумею обеспечить ей должный уход.

— Как только она окажется на собственной кровати, то сразу воспрянет духом.

Я сходила в туалет, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и лишь после этого, вернувшись к столу, нашла в себе силы очень медленно спросить:

— А мама знает, что ее не захотели оперировать?

— Врачи при мне сказали ей, что попробуют лечить ее по-другому, в домашних условиях.

— А мама?

— Она сказала, что мне нужно работать, что ты не можешь забросить свои занятия и что нужно придумать что-нибудь другое.

Отец опустил голову — опустил так низко, как будто шее было тяжело ее держать.

— Я сказал ей, что изменил продолжительность рабочей смены и что коллеги будут мне помогать.

— Замечательно, — пробормотала я.

Я едва ли не вылизала комнату сверху донизу. Я навела порядок в шкафах, протерла обои, вымыла окна и светильники и застелила кровать простынями, которые нравились маме больше всего. А еще я приготовила ее любимую ночную рубашку и купила цветы. Маме разрешалось есть все, но с определенными количественными ограничениями, поэтому я составила меню на каждый день, хотя и подозревала, что заставить маму есть будет нелегко.

Маму привезли из больницы на машине «скорой помощи» и донесли на носилках прямо до кровати. Ей поставили капельницу с каким-то лекарством и научили меня ее менять. Медсестры, как могли, изображали оптимизм:

— Ох и дочь у тебя, Бетти! Просто приятно иметь с ней дело.

— Таким девушкам не надо ничего долго объяснять. Они схватывают все на лету.

— Рядом с дочерью ты, Бетти, будешь в чудесной компании. Это не то что ведьмы вроде нас.

И так далее в том же духе.

Я была готова на коленях просить их никогда отсюда не уезжать и подбадривать нас днем и ночью.

Я также купила превеликое множество журналов — журналы, посвященные моде, украшениям, взаимоотношениям мужчин и женщин, садоводству. Мы с отцом поставили перед маминой кроватью телевизор, и, после того как поедим, я ложилась рядом с ней на кровать, чтобы вместе посмотреть новости, а затем отправлялась работать (хотя мама думала, что я иду на занятия в университете). Отец стал работать по полдня, и мы с ним по очереди заботились о маме. Пару раз он выходил на работу в ночную смену, чтобы заработать побольше и — меня-то он обмануть не мог! — чтобы как-то отвлечься, и примерно по той же причине я ходила работать каждый день после обеда и отправлялась на рынок каждые два дня из трех. Любые развлечения мамы были для нас желанными, и я очень обрадовалась, что Анна, похоже, не стала обижаться на то, что я обшарила ее сумку, и приходила навестить мою маму. Что-то подсказывало мне, что Анна заметила меня тогда, в ресторанчике: она пробыла в туалете уж слишком долго — даже с учетом того, что могла подкрашивать там губы, — и вернулась к столику, как только я из-за него ушла. Моему отцу она, конечно же, ничего не сказала, чтобы не ставить его в неловкое положение и не ассоциироваться у него с чем-то неприятным: Анна, по всей видимости, хотела ему нравиться, причем не только в качестве подруги Бетти. Однако отец сейчас ничего не замечал: он чувствовал себя подавленным, раздавленным жизнью. Единственное, чего он желал от Анны, — это чтобы она пришла с хорошими новостями от своих знакомых врачей. Он все еще тешил себя надеждой, что найдется врач, который сможет сотворить чудо и спасти его жену.

На пятый день пребывания мамы дома, когда я уже собиралась прилечь рядом с ней, чтобы вместе посмотреть по телевизору новости, она приподнялась так высоко, как смогла, и обратилась ко мне с просьбой, которую я предвидела и которой со страхом ожидала.

— Вероника, — сказала мама, указывая на шкаф. — На последней полке еще со времен твоего детства лежит свернутое светло-зеленое одеяло. Достань его, но очень осторожно, потому что в одеяло завернут портфель из крокодиловой кожи. Принеси мне его.

У меня мелькнула мысль, что если я когда-нибудь стану матерью, то постараюсь не быть такой слепой по отношению к своим детям. Я постараюсь помнить об этом моменте и обо всех тех годах, на протяжении которых я знала о существовании фотографии Лауры. Я не могла допустить, чтобы она узнала об исчезновении этой фотографии, потому сказала, что у меня сейчас нет на это времени.

— Я достану его, когда вернусь, — сказала я. — А ты пока полистай журналы или почитай книгу.

Проблема теперь заключалась в отце: если мама попросит его принести портфель из крокодиловой кожи, он даже не вспомнит, что фотографии там уже нет. Ему ведь вся эта история была не важна, она его даже раздражала.