Чтение онлайн

— Выкинь из головы этих призраков, иначе в конце концов сойдешь с ума. Живи своей сегодняшней жизнью, смотри в будущее, прошлое изменить уже нельзя. И будь осторожнее в выборе друзей, потому что в их число могут попасть люди, которые станут морочить тебе голову своими нелепыми фантазиями.

Он примерно три четверти часа обрабатывал своими разглагольствованиями мои мозги — мозги, в которых уже были Вероника, Анхель, Дон и мои предполагаемые родители, с которыми я пока не познакомилась. Все они не являлись для меня прошлым — они были для меня скорее будущим.

Доктор Монтальво прописал мне какие-то витамины и таблетки, чтобы я спала крепче, потому что, хотя доктор и верил, что я сплю хорошо, он, по его собственным словам, заметил по моим глазам, что я не высыпаюсь. Лили взяла рецепты и сказала, что позаботится о том, чтобы я принимала эти лекарства.

Лаура вышла на улицу намного позже, чем обычно, причем вышла не одна. Она толкала перед собой инвалидное кресло на колесах и смотрела исключительно прямо перед собой, тем самым давая понять, что сегодня мне нельзя провожать ее в хореографическое училище. Мне пришлось придержать Дона, чтобы он не бросился к ней. Когда он начал лаять, я быстренько повернулась к витрине и сделала вид, что разглядываю ее. Вся та сила, которой у Лили уже не было в ногах, была у нее в голове, и она замечала вокруг себя буквально все. Ей ведь уже много лет приходилось тянуть за уши по жизни незамужнюю дочь и то ли украденную, то ли купленную внучку, и это заставляло ее никогда не терять бдительности и постоянно быть начеку. К ней подходили поздороваться какие-то прохожие, и тогда она придавала своему лицу добродушное выражение и отвечала на приветствия певучим голоском, чем-то похожим на голос капризного ребенка. Я пошла вслед за ней и Лаурой, держась от них на расстоянии.

Лаура в этот раз надела не туфли на высоких каблуках, а сапожки на толстой резиновой подошве, которые надевала, когда ей нужно было идти полчаса пешком до хореографического училища. Однако сегодня она, похоже, занятия по балету проводить не собиралась. Она время от времени наклонялась к бабушке и обменивалась с ней несколькими фразами. Иногда они останавливались перед какой-нибудь витриной, чаще всего мехового или обувного магазина, чтобы, по-видимому, сравнить ее с витриной своего собственного. Далеко не раз сотрудники этих магазинов, взглянув через окно на улицу, узнавали донью Лили и выходили ее поприветствовать. Лили отвечала им тем же голосом капризного ребенка. Она и Лаура спустились до улицы Серрано и затем поднялись до улицы Хуан-Браво. Я была уверена в том, что Лаура чувствует, что мы с Доном идем сзади, в паре десятков метров от нее. Она, по-видимому, слышала, как Дон иногда лает, а также — возможно! — слышала мои шаги и ощущала мое присутствие. Они выпили в уличном кафе по чашечке кофе, а Лили еще и съела пирожное, и, дойдя до улицы Генерала Диаса Порлиера, остановились перед хорошо знакомым мне домом. Лаура краем глаза посмотрела на меня и Дона.

Я прекрасно знала этот дом: здесь на пятом этаже располагалась консультация доктора Монтальво. В этом я была абсолютно уверена. Возможно, это было всего лишь совпадением и они пришли сюда к кому-то другому, однако такое совпадение казалось мне крайне маловероятным. Они, скорее всего, пришли в ту же самую консультацию, в которую когда-то ходила мама. У меня возникли нехорошие подозрения. Кто был в данном случае пациентом — донья Лили или Лаура? Не знаю почему, но я вдруг стала очень живо представлять себе, как доктор Монтальво говорит Лауре о том, что весьма целесообразно стремиться не знать слишком много и что грешно и аморально подозревать кого-то, а особенно тех, кто любит тебя больше всего, кто заботился о тебе и кто помогал тебе стать тем, кем ты сейчас являешься. Меня не удивило бы, если бы он сказал, что у нее проявляются симптомы расстройства психики.

Я не смогла дождаться, пока они оттуда выйдут. Отец ждал нас на остановке такси возле площади Колумба, чтобы отвезти Дона домой. Поэтому я отправилась туда и уехала вместе с отцом и Доном. На этот раз Дону пришлось ехать не на переднем, а на заднем сиденье.

— Папа, почему мама ходила к психиатру?

— У нее были проблемы. Ну, ты помнишь о ее одержимости одной идеей.

— Да, помню. Но почему она ходила именно к тому психиатру, к доктору Монтальво?

— Он очень хороший специалист, нам его порекомендовали. Однако Бетти была очень упрямой и через некоторое время не захотела к нему ходить. Она предпочитала оставаться в том психологическом состоянии, в котором пребывала.

— А кто вам его порекомендовал? Какой-то другой врач?

Отец поправил очки: он установил их точно на переносицу.

— Теперь это уже не имеет значения. Тогда — имело, и даже слишком большое значение. Я разозлился, когда она перестала к нему ходить, и до сих пор еще злюсь. Я уверен, что Бетти заболела оттого, что слишком много размышляла, слишком много переживала. Страдание вредит сердцу. Если бы она продолжала ходить к доктору Монтальво, если бы она его послушала, то, вполне возможно…

Отец так увлекся воспоминаниями, что даже не заметил, как случайно включил фары.

— Я в это не верю, папа. Кроме того, мама была свободнее, чем многие другие люди. Даже доктор Монтальво — и тот не смог навязать ей свое мнение.

Отец посмотрел на меня таким долгим взглядом, что пришлось показать ему рукой, чтобы он смотрел на дорогу.

— Мне кажется, ее отвела к нему Анна, — сказал он. — Тогда годились любые способы.

Похоже, когда-нибудь мне придется сходить к Марии, помощнице детектива Мартуниса, чтобы сказать ей, что, по моему мнению, кусочки пазла начали притягиваться друг к другу, как обычные и намагниченные железки, и что она была права и в один прекрасный день все займут свои места: и каждая звездочка, и каждая планета со своими спутниками, и каждые отец и мать со своими детьми, и каждый ребенок с людьми, которые его вроде бы любят.

Как только я начала чувствовать себя плохо, Лили и мама решили, что меня лучше переселить в голубую комнату, находящуюся в глубине нашей квартиры. Там, по их мнению, мне будет спокойнее, там я не буду слышать ни скрипа колес инвалидного кресла Лили, ни шума пылесоса, ни звуков, доносящихся с улицы. Они сказали домработнице, чтобы она ни в коем случае не открывала дверь в эту комнату. Мне бабушка заявила, что в моей жизни сейчас настал странный период, что я слишком уж беспокоюсь по поводу своего отца и что это беспокойство может стать хроническим. Мне же самой казалось очень даже нормальным и естественным то, что мне хочется узнать, кто был моим отцом. Впрочем, конечно же, дело было не только в этом, но и во всем том, что рассказала Вероника о моем настоящем происхождении. Охватившие меня сомнения не давали мне жить спокойно, я испытывала необходимость узнать правду, и иногда мне хотелось взять быка за рога и напрямик спросить Лили и маму, однако я не делала этого, потому что не хотела их обижать. Если они узнают, что у меня возникли подобные подозрения, то станут относиться ко мне уже совсем по-другому. Они спросят, что они мне такого плохого сделали, что я верю какой-то малознакомой девушке больше, чем им, — людям, которые меня растили, оберегали от всевозможных опасностей и лечили, когда я болела. Они не могли себе даже представить, какие душевные страдания я испытываю оттого, что, с одной стороны, продолжаю любить их так же, как любила раньше, но при этом смотрю на них уже как на чужих мне людей.

Голубая комната была предназначена для гостей. А еще Лили использовала ее летом для своего послеобеденного отдыха, потому что это было самое прохладное помещение нашей квартиры. Стены этой комнаты были выкрашены в голубой цвет, а занавески в ней были белыми, и поэтому, когда их раздувал ветер, казались белыми облачками на голубом небе. Эта комната была очень приятной, и Лили с мамой решили перенести туда мой письменный стол, мою одежду, мягкие кресла с обивкой из бархата и книги. Чтобы выздороветь, я должна была пройти курс лечения, предложенный доктором Монтальво. Работа в нашем обувном магазине, занятия с учениками в хореографическом училище, различные беспокойства и тревоги расшатали мне нервы. Лили сказала, что я совершаю какие-то странные поступки — например, ношу в сумке фотографии, которые взяла из альбома. Зачем мне понадобились эти фотографии? Их ведь поместили в альбом, чтобы мы все могли их там рассматривать всегда, когда захотим. Они не предназначены для того, чтобы таскать их с собой и рано или поздно потерять. Лили, похоже, была в чем-то права насчет моего состояния, потому что я с каждым днем соображала все медленнее и медленнее и чувствовала себя все более и более слабой. Я не хотела никого ни в чем винить, однако приходилось признать, что Вероника и ее предположения подорвали мою нервную систему.

Я уже и сама не могла понять, какое будущее кажется мне привлекательным. Кем же мне стать? Врачом? Лечить людей? Стать врачом, чтобы мама, если бы она была жива, могла мною гордиться? Мне раньше даже в голову не приходило, что наша прежняя жизнь была вообще-то прекрасной. Я всегда считала, что мы не были достаточно счастливыми из-за одержимости моей мамы, из-за моей якобы существующей сестры, из-за того, что нам вечно чего-то не хватало, из-за того, что мы не такие, как все. Теперь же, когда эта прежняя жизнь навсегда ушла вместе с мамой, мне казалось, что она не могла быть другой и что любая другая жизнь не была бы лучше, чем эта. Я чувствовала себя счастливой оттого, что моя прежняя жизнь была именно такой. Теперешняя моя жизнь казалось мне пустой, холодной и мрачной — как темнота зимней ночи, на которую я смотрела через окно автобуса, что вез меня домой.

Поэтому когда неожиданно появился со своим мотоциклом мой бывший приятель Матео, вынырнул из моей удивительной прежней жизни, тесно связанной с моей — тогда еще живой — мамой, вынырнул, как из облака густой пыли, я была уже совсем не такой, как прежде. Мне уже не нужно было скрывать, что у меня больная мама, я уже ничего не замалчивала, не притворялась, не разыгрывала никаких спектаклей. Все стало абсолютно настоящим.

Я увидела его на мониторе домофона, когда сняла трубку, чтобы ответить на звонок. Сначала я подумала, что это почтальон с заказным письмом или бандеролью. Он стоял, повернувшись чуть-чуть в сторону, и смотрел вниз. На мониторе домофона были видны лишь его взъерошенные волосы.