Чтение онлайн

Василь смешался:

— Простите, добродий, но я не пью.

Хозяина купе такой ответ рассмешил.

— Тебе, юноша, выпала честь пить с известным деятелем национального возрождения, — изрек он торжественно. — Адама Мазуренко знают не только в Киеве, знает вся Украина. — Он поднял бокал, звякнул им о край бокала Василя. — Итак, за лемков, хлопче!

— Но я же сроду не пил, — пробовал отнекиваться Василь.

— Так же, как я никогда не сидел за одним столом с живым лемком, — рассмеялся Мазуренко.

Василь вынужден был выпить хотя бы ради того, чтобы поскорее взяться за вилку. Сначала пригубил, попробовал на вкус — нет, не обжигает, даже приятно это господское вино, не то что мужичья горилка — еще глотнул малость.

— До дна, до дна, Василь! — подбадривал хозяин. — То ж куры так пьют. А запорожцы вот как! — И он осушил свой бокал до дна.

Василь был очень голоден — крошки во рту не было со вчерашнего дня — и заставил себя выпить все вино.

— Молодец! — похвалил Мазуренко. — Теперь мы с тобой ровня. Ешь.

Куда там, Василю даже в голову не приходило, что существуют такие благородные кушанья на свете. Поглядывал из- под бровей, как легко орудовал ножом и вилкой хозяин, старался в точности следовать ему, а когда не удавалось, обходился без ножа, отправлял в рот эту вкусноту одной вилкой.

Таял от удовольствия. Аж жмурился от наслаждения. Семга сама плыла в рот, ветчину приходилось малость пережевывать. Закусывал булкой, намазанной маслом да икрой… И улыбался, радуясь везенью. А то пришлось бы ехать в общем вагоне, в жаркой духоте, а может, ждать на вокзале следующего поезда, а он едет вдвоем с щедрым господином и, вместо того чтобы приткнуться в уголке голодному, ест то, о чем и мечтать не мог.

— Признаюсь тебе, парень, ты с первого взгляда пришелся мне по сердцу, — сказал хозяин купе, потянувшись за бутылкой с вином. — Нет, нет, еще по одному. Подобного вина ты не пивал. Из царских погребов в Массандре. — Мазу- ренко весело рассмеялся. — Царя нет, а вино его величества вот оно, живет, как говорят галичане, тешит наши душеньки. — Качнувшись от резкого толчка поезда на стрелках какой-то захудалой станции, Мазуренко подхватил бутылку и закончил свою мысль: — Я полюбил вашего брата галичанина еще в пятнадцатом году, когда на мое требование поветовая комендатура прислала мне два десятка твоих земляков.

— Каких земляков? — не понял Василь.

Эффектным жестом Мазуренко поднес бокал к губам, смакуя, опорожнил его наполовину и, облизывая усы, продолжал:

— Пленных австрийцев. Тоже галичане. Работящий народ, покорный, честный.

— Прошу прощения, — Василь отставил непочатый стакан. — А для чего вам их прислали?

— Для работы в имении.

— Так у вас есть имение?

— И какое, юноша, имение! — Мазуренко откинулся, простер вперед руки, потряс ими в воздухе. — Немцам-колонистам у меня учиться надо! — И, наклонившись к Василю, с барски-снисходительной благосклонностью в голосе зашептал ему на ухо: — Вот как вернемся из Киева, заедем ко мне. А закончишь школу, приезжай ко мне агрономом. Не пожалеешь, юноша, нет-нет. Провозгласим, — господина рассмешила только сию минуту пришедшая ему в голову мысль, — провозгласим у меня свою галицкую республику!

Так вот кто, Василечко, дал тебе приют в своем купе! Помещик! Ну и нахохотался бы вволю Алексей Давиденко, если бы увидел дружка своего за этой роскошной трапезой. Помещик за одним столом с бедным лемком. Эксплуататор, который держит твоих земляков в неволе, собственной белой ручкой, украшенной дорогими перстнями, накладывает тебе в тарелку разную вкусноту. Как понять такого человека? Вправду он великодушный или, может, подло финтит, прикидывается? Но зачем бы ему прикидываться, раз он вполне независимый человек, на что ему сдалось завоевывать симпатию какого-то там ученика Гнединской школы? При его-то богатстве не только кондуктор, сам генерал возьмет под козырек. А может, он и с моими земляками так же добр и щедр? Эх, нет рядом ни Алексея, ни Пасия. Не с кем посоветоваться. Кто ему, неопытному сельскому парню, подскажет, как дальше вести себя? Есть всю эту снедь или, может, встать из-за стола… Потому как все это богатство не с неба упало, сказал бы Алексей, на него три долгих года работали те двадцать пленных галичан… Стало быть, надо вставать. А может, прикинуться дурнем, наивным ягненком, которому нет дела до каких-то идей и революции? Лежит перед тобой жареная курица — ешь, подносят бокал вина — пей! А уж как наешься — берись за политику, спорь с помещиком…

Мазуренко словно догадался о его раздумьях, взял курицу и, как опытный гурман, оторвал сперва одну лапку, потом другую, положил Василю и себе, сказал, приглашая:

— Ешь досыта, хлопец, ешь, в Киеве этого добра не попробуешь. Там, должно быть, и воробьев-то всех поели. Писал мне сын — день и ночь митингуют. — И хозяин купе впился зубами в куриную ножку.

Курица, спасибо его огнисто-рыжей Лялюсе, молодая, с жирком, в меру поджарена, и он отправлял ее в рот с аппетитом, которому мог бы позавидовать сам Гаргантюа. Лялюся будет приятно удивлена, когда он привезет на хутор еще одного галичанина. Белобрысый лемко, будущий их агроном, тоже немало подивится, когда очутится в истинно украинской семье, среди исторических сокровищ, которые за много лет насобирал хозяин для своего домашнего музея. Что-что, а музей Адама Мазуренко поразит милого, симпатичного парня. Хорошо сделал, что не поддался уговорам Яворницкого, не отдал этому фанатику свои экспонаты. Парень будет ослеплен тем, что увидит.

Идет, грохочет поезд, минуя полустанки, не останавливается и на небольших станциях, его пассажирам некогда, все спешат по своим делам, в Киев, где прямо на улицах, на заводах и баррикадах решается судьба Украины…

Из соседнего купе доносится меланхолическая песенка под аккомпанемент гитары. Время от времени там вспыхивают перепалки между пьяными офицерами. Посланцы великодержавного казачьего Дона едут в Киев с секретным соглашением между главой донского правительства генералом Калединым и украинской Центральной радой, согласно которому генерал Каледин признает де-юре Центральную раду в качестве правительства Украины, за что получает от нее обязательство пропускать с фронта, как сказано в соглашении, «через территорию самостийной Украины казачьи и прочие верные законному правительству полки».

Чубатый, с седыми висками казачий полковник, без черкески, в одной рубашке с расстегнутым воротом, сидит, развалившись в ленивой позе, на диване и, перебирая струны гитары, смешит своих коллег глумливым речитативом по адресу тех, кому они везут соглашение.

— Малороссы стали украинцами, — едва ворочает языком основательно подвыпивший полковник. — У хохлов будет своя держава, гаспада. Дядько Нечипор станет главнокомандующим хохлацкой армии.

Калединцы ржали, словно кони, а подполковник Козюшевский сложил кукиш и ткнул в сторону окна.

— А такой Украины, гаспада хохлы, вам не желательно? — выкрикнул с яростью.

Полковник перестал бренчать и погрозил ему пальцем:

— Не годится эдак, господин Козюшевский. Насколько мне известно, вы сами по происхождению хохол. Совать под нос своей матери кукиш по меньшей мере подло.

Близится вечер. Спадает жара. Сквозь открытое окно благодатными струйками врывается свежий воздух. Мазуренко перестал жевать, расстегнул пижаму, подставляя волосатую грудь легкому ветерку. Перенесся мыслью на свой хутор. Лялюся, верно, хлопочет по хозяйству. Хорошую жену послал ему бог. Всю тяжесть хозяйственных забот взвалила себе на плечи. Ему же оставила почетную деятельность мецената родной культуры. И он успешно справляется с этим хлопотливым делом. В селе помог открыть новую школу, не пожалел изрядной суммы на пополнение уездной библиотеки и даже согласился на избрание его почетным председателем губернской «Просвиты». Но наибольшее чувство удовлетворения ему дает музей. Спасибо Лялюсе, не жалеет денег на приобретение новых экспонатов. Бородатое лицо Мазуренко озаряется мягкой улыбкой. Представил себя дома. Неслышным шагом обходит он комнаты музея. Это лучшие минуты его жизни — любоваться своими музейными редкостями. То разглядывает попорченные временем лица каменных баб, то с гордостью осматривает одежду и доспехи запорожцев, то пересчитывает люльки, что попали сюда чуть не со всего света. Ах, с каким вожделением брал Яворницкий в руки саблю кошевого Серко! Седой фанатик назвал его музей дилетантским собранием случайных вещей, а сам в ноги ему, дилетанту, готов был пасть ради этой сабли. Да он не дал. Хватит Дворницкому того, что имеет. Еще бы, профессор! Гордость Украины! Сам царь Николай Второй посетил его музей. А теперь, при новой власти, Дворницкий рассчитывает еще больше прославиться. К Мазуренко же революция не очень-то ласкова. Всего и принесла ему что бессонные ночи да тревогу за свои поместья. На что мужественна Лялюся, и то встрепенется вдруг ночью, поднимет голову и, уставившись в окно, все прислушивается к чему-то. «Поезжай, Адам, к своим покровителям в Киев, — посоветовала она. — Центральная рада даст тебе охранное свидетельство. Ведь твои музейные коллекции могут им пригодиться».

И вот он едет. Послал сыну телеграмму, чтобы тот прибыл на вокзал. Благодарение богу, что встретил такого приятного попутчика, дорога не покажется столь скучной, пролетит незаметней. Шевелится под ветром белая занавеска на окне, проскакивают телеграфные столбы и тополя, проплывают зеленые села с белыми звонницами, далеко стелются степи. В стороне от сел, среди зелени парков, горделиво красуются своей пышной архитектурной отделкой дворянские усадьбы. О, в этих белых хоромах теперь полнехонько страху. «Эксплуататоры, буржуи». Ну что ж, рассуждает про себя Мазуренко, ничего другого вы и не заслужили. Жизнь народа вас не интересовала. Вы были чужие для тех, кто на вас трудился. Одни из вас жили мыслью — о богатых прибылях, другие вовсе не утруждали себя никакими мыслями. Пили да ели… Мазуренко отмежевывается от банальных представителей своего класса, он, как меценат родной культуры, считает себя вправе осуждать их.