Украденные воспоминания
Шрифт:
Кто-то грубо потряс его за плечо. Илья нехотя поднял голову и увидел подле себя своего главного «недруга» и обидчика — Валеру Петрова. Этот высокий, рослый юноша, никак не тянувший своими габаритами на пятнадцать лет, невзлюбил Илью с самого первого взгляда и решил во чтобы то ни стало сжить мальчика со свету. Он зеленел от злости, когда видел любые самые незначительные успехи Ильи и радовался, как ребенок, если ему удавалось сделать гадость.
— Не спи, замерзнешь, — выдал свою высокоинтеллектуальную мысль Валера. Илья должен был ее оценить, но почему-то совсем не обрадовался.
— Слушай ты, недоумок, — разозленный этим, Валера перешел к более решительным действиям, — ты чего о себе возомнил!? Еще слово Наташе скажешь, я тебе очки сломаю!
Илья некоторое время соображал какое Валере дело до Наташи: вроде бы они и не общались вовсе, напротив даже, как-то раз Наташа Валере «не дала», после чего они ругались нещадно, но выходит было какое-то.
Илья понимающе кивнул, но этого было недостаточно.
Валера схватил Илью за плечи и тряхнул изо всей силы.
— Урод, — с чувством сказал он.
— Эй. Оставь его в покое, — Валера вынужден был обернуться. Рядом с ними стоял еще один их одноклассник — Андрей. Взгляд его темных глаз метал молнии в адрес Петрова.
Валера пробурчал что-то в ответ и все-таки ушел.
Илья снова остался в одиночестве и вздохнул облегченно. Он отвернулся к окну и некоторое время смотрел на непрерывно идущий дождь. В его голове роились разные мысли, которые он все старался оформить во что-то конкретное, чтобы записать. В конце-концов он открыл дневник и написал несколько строк, которые тут же зачеркнул.
11 ноября
Волчья стая. Андрей еще не потерял человеческий вид, но прикидывается таким же зверем. Зачем? Чтобы хищники не разорвали его, догадавшись, что он — не свой. Глаза у него человеческие, очень чуткие и добрые… Красивые.
Последнее слово он перечеркнул несколько раз, чтобы его никак нельзя было прочитать.
— У тебя все хорошо? — в комнату заглянула Нина. Мальчик сразу же отложил дневник и ручку. Он опять засиделся до глубокой темноты, читая и записывая свои мысли. Время летело незаметно, когда он оставался наедине с собой. В школе — минуты падали кирпичами, он считал и складывал их, мечтая только об одном — поскорее покинуть эти стены. Каждое утро ему не хотелось просыпаться только потому, что он должен снова отправляться в эту клетку к голодным тиграм.
— Да, конечно, — бодрым голосом отмахнулся он.
Нина все равно зашла и присела на кровать. Тусклая лампа бросала на ее лицо глубокие тени. Она была по-прежнему такой же красивой, но как-то иначе. Илья все равно восхищался ей.
— Точно? — переспросила Нина.
— Да, мамочка.
Он прикрыл глаза.
— Я хотела тебе сказать кое-что, — грустно начала женщина, заламывая руки. Чувствовалось, что что-то ее гложет, не дает покоя. А сказать больше — некому.
Илья кивнул, чтобы дать ей понять, что готов слушать.
— Дима умер.
Слова ее проглотила тишина. Илья растерялся, он не знал, как на это реагировать. Он знал о том, какие сложные и многозначительные отношения связывали этого человека с его матерью, знал, скольким он ему обязан, но все равно не готов был впустить Дмитрия Ивановича в свою реальность.
— Как? — пробормотал он.
— Инфаркт, — ответила Нина. Илья внимательно посмотрел на нее — все ее черты наполнились горечью и одиночеством. Мальчик сел рядом и обнял ее костлявыми руками.
— Ты его любила? — зачем-то спросил он.
— Нет… — Нина задумчиво покачала головой, — но он был очень близок мне…
— Я понимаю, — сказал Илья и он действительно понимал. Он замечал что-то светлое и величественное, жившее между этими людьми, правда слов подходящих не знал, чтобы описать эти чувства. Еще несколько мгновений назад он хотел открыться матери, рассказать о своих мучениях в школе, попросить поискать для него что-то другое (хотя вряд ли это было возможно без помощи Дмитрия, ведь в эту то школу его взяли благодаря долгим уговорам и солидной взятке). Теперь он понимал — не время. Ей и без того тяжело.
А что было бы, если бы она вышла замуж за этого Дмитрия, развелась с его отцом? Была бы она хоть немного счастливее, чем сейчас? Впрочем, что думать теперь об этом…
Нина вдруг высвободилась из его рук, коротко поцеловала в лоб, как в детстве и направилась к выходу.
— Давай ложись, — совсем спокойным голосом распорядилась она, — завтра в школу, — как будто опомнилась. Илья послушался, но ему нужно было чиркнуть еще несколько строк в свой дневник.
Он забрался под одеяло, прихватив с собой фонарик, и принялся писать.
12 ноября
Я не знаю, любила ли мама этого человека, но в любом случае он был дорог ей. И… он ведь любил ее, очень любил. А отец — нет. Ему наплевать, кроме работы его ничего не волнует. Продвижение по карьерной лестнице — вот что главное.
Он ненавидит меня и считает выродком, он не стесняется показывать это. Он по-прежнему уверен в том, что ничего толкового из меня не выйдет. Наверное, он прав… Я только и делаю, что доставляю проблемы матери. Сколько ей пришлось пережить из-за меня, как унижаться! А слушать каждый раз все это…
Мне нужно записать один эпизод, просто чтобы выплеснуть то, что я никому рассказать не могу.
Я уходил из школы, торопливо, как обычно, чтобы никто не прицепился, но физичка заставила меня задержаться по поводу олимпиады. (И зачем мне это нужно?) Чувствовал я, что будут проблемы. Вот они и были. Вышел из школы — во дворе уже никого нет. Все мелкие разбежались. Обычно я вижу моих ровесников — они играют в «казаки-разбойники», совсем еще дети бестолковые. Ну, впрочем, тут две крайности — или «детский сад» или курить бегают за школу. В этот раз и их не было.
А у ворот меня поджидал В., с его вездесущей свитой — такими же акселератами-переростками, как он. Чувствую — беды не миновать, ведь меня дожидаются. Думал обойти школу и через забор, но лучше их не злить, они бы мне такую выходку потом еще припомнили. Решил, пойду напрямик, авось — проскочу. Честное слово — дурак. Чем я думал?
— Скворцов, — пропел В., только меня заметив. Я ускорил шаг, но меня схватили чужие руки.
— Куда это ты торопишься? — поинтересовался В.
Минуту я соображал, чтобы ему ответить — отмахнуться или сказать правду. Но реакция в любом случае будет непредсказуемой. Я не мог угадывать его действия. Этот человек напоминал мне дикую собаку, больную бешенством — в любой момент может укусить.
— Домой, — все-таки ответил я.
— М-м-м, — промычал В. И осведомился, — к мамочке?
Так, нет, — подумал я, — маму трогать это выше моих сил. Я рванул изо всех сил, чтобы побыстрее от них уйти. К тому, что обо мне говорят гадости — это я привык и ничему уже не удивляюсь, но это слишком уже. Кулаки чешутся, хотя я никогда не дрался. Я много учился, но физически был совсем не развит. Из-за слабого здоровья мама боялась отдавать меня в спортивные секции. Еще в лицее, в родном городе, ходил пол года на шахматы, но потом бросил это дело. Да какой это спорт? Шахматной доской ему что ли въехать? А постоять за себя хочется… Я ведь часто представлял себе, как я с ними расправляюсь, со своими обидчиками. Особенно с В.
— Я слышал, что драгоценная твоя мамочка — шлюха, — кинул он мне вдогонку, — с директором спала, чтобы тебя взяли сюда, а не в школу для даунов.
(И откуда он узнал только историю с Дмитрием?)
Я остановился.
Надо было проглотить и дальше пойти. Не вытерпел я, потому что такое сложно спокойно принять.
Долго думал, что ему сказать. В голове вертелось много всяких слов обидных, гадких и злых, я их в ином случае никогда не сказал бы. Ну так я и не сказал, хотел как-то помягче, потому что даже при всей своей ненависти к В., я сознательно не мог причинить человеку боль.
— Не надо, пожалуйста, — попросил я, — это ложь.
Зря я это.
Компания сразу же нагнала меня и решила разобраться.
— Да ладно!? Чем докажешь? — гнусно захихикал В, моя вежливость его только раззадорила, — да ты на себя погляди! Ты такой родился, потому что родители твои были сильно пьяны. Знаешь же, что от алкоголя уроды рождаются? Ты такой как раз…
Здесь уже ничего страшного не было, я что-то такое от него слышал постоянно, да и не только от него. Я бы и пошел дальше, если бы он снова не начал про маму.
Что-то он такое сказал, особенно гадкое, я даже повторять на бумаге это не хочу. Но это было последней каплей. Я сделал большую глупость — ударил его. Слабенькими своими ручонками, себе же хуже сделал. А он развеселился только, но сделал обиженный вид.
На меня посыпались ругань и удары.
Они умели бить так, чтобы не заметно после было, уж не знаю, где они этому научились, может специально тренировались. Когда им надоело, В. схватил меня за волосы и заставил на себя посмотреть.
— Без выкрутасов, косоглазый, — уж не знаю, что это было — приказ или предупреждение, — в следующий раз будет хуже.
Тело до сих пор ноет, хотя синяков нигде не осталось. Я все смотрю на В. и думаю, что же такое это «еще хуже», что он имел в виду. Нужно вести себя осторожнее.
Почему я не могу об этом рассказать кому-то? Потому что маме слишком больших трудов стоило устроить меня в эту школу, пусть даже это не лицей, хотя бы общеобразовательная, не коррекционная. Нужно ценить ее труды и больше не делать глупостей.
А ведь ненавидят меня не потому, что я «косой, кривой, косоглазый», не потому, что я «олигофрен» или «даун». Есть в нашем классе мальчик с куда более ярко выраженным ДЦП, его никто не трогает. А ненавидят — потому что я младше их всех на года два-три, умнее, потому что мама — из интеллигенции, а папа военный, их же семьи — рабочие и алкоголики. Мы здесь чужие.
Только у Андрея отец — художник (кто мать и жива ли она, не знаю). Но Андрей умеет обращаться с этими гиенами.
Когда же я научусь?
Глава шестая
9 декабря
Иногда мне кажется, что Андрей — мой ангел хранитель. (Хотя я в такие вещи не особенно то верю, папа убежденный атеист и на нас с мамой влияет, еще бы, узнают о каких-то таких «делах», выгонят из партии). Но получается так.
Все время, когда В. и его компания мне хотят навредить, он появляется откуда-то (ниоткуда?) и прогоняет их прочь. Единственное, что мне претит — он меня жалеет. А я ненавижу, когда меня жалеют. Я сразу же начинаю себя чувствовать беспомощным инвалидом. Впрочем, кто же я еще? В моих мед. документах именно так и написано. И эти слова там, как команда «жалеть». Узнав о моем диагнозе, ни один человек уже не может воспринимать меня всерьез.
Порой я убеждаю себя, что в опеке Андрея есть что-то эгоистическое, что-то циничное. Ему нужно чувствовать себя героем, рыцарем (а дамы нуждающейся в спасении пока не подвернулось) и другим себя таким показать. Когда человек старается сильно быть хорошим, тут дело тоже нечисто. Но с ним все ясно: ему не хватает внимания и похвалы, даже самому себе похвалить и то — уже приятно. Не удивительно… Ведь дома он никому особенно не нужен — отец увлечен своими картинами и своими любовницами, мать… за эти годы я не видел ее ни разу и не уверен в том, что она существует. Мне хотелось бы поговорить с ним об этом… Обо многом поговорить.
Я грешным делом все время представляю себе, как мы станем с Андреем хорошими друзьями. В моих фантазиях все так отчетливо рисуется: вот мы сидим за одной партой, болтаем все уроки напролет, подшучиваем над учителями; после школы вместе идем домой, но в начале долго-долго гуляем. Мы разговариваем обо всем на свете, у нас много общих интересов (здесь я уже сам постарался, тихонько выведав, что ему нравится). Знаю, что Андрею нравятся рок-музыка и все английское, он в восторге от этой страны. Но английский он не знает, вот чего не дано. И я представляю себе, как предлагаю ему позаниматься — у меня то с этим все прекрасно, языки вообще мой конек.
Но все как-то в мечтах и остается…
Хочу записать пару эпизодов, показывающих то, как обычно происходит наше общение.
Эпизод первый:
Выхожу из школы, вижу Андрея у ворот — он курит (недавно начал), стоит, разговаривает с В. Пока иду по двору, В. уходит. Я радостно подхожу к Андрею.
Я: Привет. А на дополнительные по биологии не останешься?
(Андрей любит биологию — все науки, которые объединены в школе под этим названием)
А: Нет, не хочу.
Я молчу, но я то тоже не остался. У меня нет склонностей к естественным наукам, но я самый прилежный ученик в своем классе, вот и хожу всюду, где можно.
Я: Я тоже не остался.
Снова молчим. Андрей курит, я его украдкой разглядываю: у него тонкие аристократические пальцы, длинные такие. Сигарету он держит как-то по-особенному, не так, как другие мальчишки. Сразу видно, что он особенный.
Андрей замечает, что я на него смотрю, отворачивается, начинает волноваться и потому ищет тему для разговора.
А: А ты почему не остался?
Я: Не знаю. Погода хорошая, погуляю лучше.
Мы оба смотрим в хмурые декабрьские небеса, с которых что-то мокрое неприятно падает на лицо. Ветер промозглый, а я еще одет легко. Но Андрей мои слова проглотил. Даже вдруг неожиданно оживился.
А: А я люблю, когда мокрый снег.
Я: (не подумав особо) Я тоже люблю! Очень-очень!
А: Ладно. Хорошо тебе погулять.
Тушит свою «папиросу» ногой и уходит.
Эпизод второй:
После урока русского языка. Нам раздали работы с нашим диктантом. У Андрея тысяча помарок, он долго-долго делает работу над ошибками. У меня все идеально написано, но я тоже задерживаюсь.
Полная Марья Николаевна ворчит, что мы так долго сидим, оставляет класс и уходит со словами «работы положите на стол». Только за ней закрывается дверь, я подсаживаюсь к Андрею.
Я: Помочь тебе?
А: Нет, спасибо.
Я: Ну давай помогу. Я быстро.
Он соглашается, нехотя протягивает мне тетрадку.
Русский язык я знаю в совершенстве, обладаю тем, что принято называть «врожденная грамотность», более-менее знаю еще английский. С недавних пор дома, для себя, учу немецкий.
Я все орфограммы Андрея легко объясняю, но специально вожусь подольше.
Я: (между делом) А кем ты хочешь стать?
Андрей, до того считавший ворон за окном, оборачивается ко мне.
А: Не знаю.
Долгая пауза. Он сосредоточенно думает и все-таки отвечает более конкретно.
А: Врачом.
Я: Врачом? Как здорово! Как прекрасно! Ты хочешь помогать людям?
И почему я так радуюсь? Сидим вдвоем в пустом классе, а я счастлив, как не знаю уж кто.
А: Наверное…
Я: А почему ты так решил? Как ты так решил?!
А: Ну… вот решил как-то. Но я еще не знаю.
Я уже закончил с его диктантом, но мне все не хочется уходить. Ищу предлог, чтобы задержаться, но понимаю, что это выглядит слишком глупо. Я в панике: что делать?!
Андрей уже встает, собирается улизнуть.
А: Скорее всего из меня ничего не выйдет.
Все во мне замирает. На ватных ногах встаю, чтобы положить его тетрадь к остальным, иду следом. Потерянно бормочу: «почему?».
А: Не получится и все.
На этом он убегает, словно боится со мной разговаривать.
Хлопнула дверь.
Не одна квартира с тех пор не могла заменить ту, в другом городе, которую им пришлось оставить, но в любом новом жилье Нина максимально старалась создать если не уют, то его иллюзию.
Женщина сидела на кухне, при свете зеленой «библиотечной» лампы и слушала, как тихонько возится, снимая обувь и уличную одежду Илья.
— Ужинать будешь? — крикнула она. Впрочем, в вопросе не было никакого смысла: она по-любому будет уговаривать его, даже если откажется. Должно быть, он очень устал, ее мальчик, так долго занимался… Ходит по секциям, по олимпиадам ездит, учится лучше всех — гордость, а не ребенок.