Чтение онлайн

Эти эпатажные для тогдашних «политических украинцев» заявления были только на обложке программы партии, все внутри посвящалось социальным проблемам, напрямую не связанными с заявленными «заповедями». Это делает маловлиятельное движение Миколы Михновского интересным с точки зрения вопроса — был ли автор «заповедей» «первым украинским националистом».

Вполне логично, что развивающееся национальное движение, разрастаясь, обретало свои крайности: одна уже начинала отвергать национальное в пользу социальных приоритетов, а другая начинала национальное (в данном случае сугубо этническое) абсолютизировать. Поскольку все политические и культурные движения, исходящие из тезиса о существовании украинской нации (отдельного украинского народа), были, по сути своей, движениями, представлявшими украинский национализм, они все были националистичны — украинские социалисты тоже представляли национализм. Отходя от национальных приоритетов в пользу воображаемого «социалистического интернационализма», часть из них начинала выпадать из этой обоймы, но многие потом вернулись, когда реалии украинско-российской войны 1917–1921 гг. заставили их сделать окончательный выбор (хотя кто-то, конечно, сделал выбор и в обратном направлении — от национального к социалистически «интернациональному»). Посему считать (исходя из «Десяти заповедей») «националистом» только Михновского и его немногочисленных последователей — неверно.

Настоящий мужчина

Леся Украинка (1871–1913) — блестящая поэтесса, человек огромной духовной силы. Племянница Драгоманова, который во многом на нее повлиял. Ее талант и творческая мощь очень многих и многих людей обратили в украинскую веру. Она была пламенным критиком любых оппортунистов и соглашателей. Ее унес в могилу туберкулез — бич тогдашней интеллигенции.

Мне кажется, что тезис об «эпатаже», «провокации» в данном случае будет наиболее верным: Михновский в своей пробе пера («Самостийной Украине», предназначенной для Украинской революционной партии) снабдил социалистическое содержание брошюры националистической формой, крайне этим озадачив других товарищей по движению. Зная дальнейшую деятельность Михновского, иную трактовку я дать не могу. Он был «самостийником», т. е. мыслил более «национально», чем его соратники, по-провинциальному эпигонски повторявшие идеи российского марксизма. Однако при том он и не был каким-то украинским шовинистом, как можно было бы предположить. Его кругозор был шире, и он уже видел возможности национальной самореализации украинцев, в то время как его современники были ограничены в интересах исключительно социальными проблемами народных масс. Им не хватало смелости хоть сколько-нибудь выступить против социалистически-интернациональной идейной моды российских социал-демократов. Идея независимой государственности не воспринималась украинскими активистами, пока сама жизнь не заставила их действовать как «самостийников».

До 1917 г. идеи Михновского оставались маргинальными в украинском левом (а другого не было) «политикуме». В год революции он показал себя одним из первых украинских государственников, призывая к скорейшему строительству вооруженных сил. В результате имел место грустный парадокс: его видение ситуации оказалось верным, но сам он, изначально излагавший адекватный взгляд на перспективы украинства, оказался вытолкнутым из политического процесса теми, кто со значительным опозданием стал реализовывать его идеи, — тем же Петлюрой. Поэтому действительно заслуженной им роли в освободительном движении 1917–1921 гг. Михновскому сыграть так и не удалось. Он во многом опередил свое время, а те, что его критиковали, пришли к тому же видению, но когда было уже слишком поздно. Среди немногих единомышленников Михновского можно назвать Вячеслава Липинского и Дмитра Донцова (о которых речь пойдет ниже), но они оставались в своей среде такими же одинокими и невостребованными.

Возвращаясь к вопросу о том, кто же был «первым националистом», уточнимся, что мы не делаем сам «национализм» исключительно негативным ярлыком. Вспомним, что национализм — это просто система ценностей, где понятие «нации» является ключевым, но, кроме идеи самоопределения (которая сама по себе влечет некие политические последствия), все остальные его составляющие — политически нейтральны [49] . Все конкретные проявления национализма уже зависят от тех «политических союзов», в которые национализм «вступает», — с социалистами, либералами, консерваторами, правыми и левыми экстремистами, людьми умеренными или террористами, зависит также от конкретных коллизий в обществе (ведь, например, гражданская война может крайне радикализовать все конфликты и сделать из респектабельного умеренного джентльмена жесткого экстремиста или тирана).

Поэтому на честь называться первыми украинскими националистами могут скорее претендовать Костомаров и Шевченко, да и то потому, что в их время уже начинало работать современное понятие «народа-нации» и «Украина» для них уже была широким пространством, определяемым этнической территорией определенного народа, не ограниченной только Малороссией или другой локальной областью. Они уже были людьми эпохи модерного национализма и выразителями вполне очевидной европейской интеллектуальной моды, которая лишь по-новому оформила претензии и так уже давно существующего украинского народа (как бы он себя не называл в зависимости от эпохи и ситуации). «Этнографизм» и «демократизм» просто сместил акценты и сделал мотивацию и опору движения за самобытность определенной исторической земли не элитарной, а массово-народной. Плоды Просвещения теперь озадачили украинскую элиту «народом», который как оправдывал своим существованием ее усилия, так и одновременно отягощал ее необходимостью мобилизовать себя на борьбу за свои «национальные идеалы».

Здесь необходимо также заметить, что в проектах украинского движения того времени еще слабо улавливается ключевое противоречие между двумя определениями нации — этническим и политическим. Слабо — по той причине, что лозунг национальной автономии в пределах России акцентировал внимание на этнически украинском обосновании этой идеи. Только наличие отдельного украинского этноса (народа) как культурноязыкового отдельного сообщества людей узаконивало эти претензии. Но точно так же очевидно, что очерчиваемое украинскими этническими границами пространство имело полиэтничное население, специализированное по роду деятельности (евреи — торговцы, ремесленники и предприниматели, русские — чиновники, землевладельцы и пролетарии, поляки — землевладельцы и мещане, украинцы присутствуют понемногу везде, но неассимилированные — пашут в поле) — как с этим «пестреньким» населением быть? Украинские левые, почти монополизировавшие фактически с начала ХХ в. украинское движение, поминали в своих проектах защиту интересов всех наций, поскольку «украинский вопрос» не мог решаться вне контекста общего «национального вопроса в России». Но, похоже, что отсутствие у них самостийнических амбиций не ставило перед ними такого вопроса, как «другие национальности в Украине». Ведь только взятие на себя ответственности за независимое государство во всей полноте очерчивания принципов существования отдельного «политического тела» могло поднять «национальный вопрос» внутри, а не вне «украинского вопроса». Для духовного лидера тогдашних «сознательных украинцев» историка Михаила Грушевского идея независимости ассоциировалась с «зоологическим национализмом» (я думал раньше, что это термин советской пропаганды — а ведь нет!), — неудивительно, что у него потом что- то с этой независимостью не получилось, поскольку для независимости «зоологический национализм» как раз и не нужен, ибо в полиэтническом обществе подрывает ее изначально. Значит, у Грушевского просто не было каких-либо идей «на случай независимости».

Неясность в видении этой проблемы отразилась на всем развитии представлений об украинской нации в ХХ в., но тогда, когда украинцы решали свою проблему, а другие нации — свои, многие сознательные украинцы начинали естественно себя ощущать этнической нацией, выделяемой в имперской социальной структуре по социальным категориям, говорящим на украинском языке: многомиллионное крестьянство и малочисленная национальная интеллигенция. С таким социальным набором, как сегодня, очевидно, нечего было соваться в державные нации, но: тогдашние украинские левые не хотели независимости! Потом, когда развал России и большевистский переворот заставят их провозгласить нежеланный суверенитет, они с ним не справятся, исходя из очевидной узости социальной базы. Многомиллионное крестьянство — это конечно, славно, но оно имеет политический смысл, когда полностью заряжено национальной идеологией, а не живет своей отдельной политически бессознательной жизнью. А кто будет строить сложные институты современной государственности: патриотические газетные публицисты или пастухи и пахари? Если бы проект независимости готовился заранее, то люди, имеющие определенный широкий кругозор и способные вообще постигнуть сущность этого процесса эмансипации в большом и часто очень враждебном мире, задумались бы о том, что этнополитический организм (суверенная государственность на основе украинских этнических претензий) должен иметь все необходимые «органы» — в администрации, экономике, культуре. Необходима была социальная, политическая и культурная ниша для других этнических групп, вполне необходимых для существования украинского общества, нужна была политическая (гражданская) нация, основанная на идее государственной лояльности и патриотизма, безотносительно к языку общения. И замечу: все, что я говорил выше, касалось только российской части Украины, а рядом находились еще более пестрые габсбургские Галиция, Закарпатье и Буковина. Даже в «националистической», по российским представлениям, Галиции такой человек, как Иван Франко, один из величайших украинских (и европейских) универсальных умов того времени, считал украинскую независимость находящейся «за пределами возможного». Видимо, имел на то основания.

До 1918 г. «самостийники» были очевидными маргиналами украинского движения в России. То есть, мало кто думал не только о перспективах независимой «соборной Украины» вообще, но и о независимости вполне самодостаточной Большой, российской ее части в частности. Стоит ли удивляться тому количеству глупостей, просчетов и банальной бездарности, неподготовленности и непрофессионализма в созидании украинской независимой государственности в 1917–1920 гг.?

Повторю еще одну, высказанную ранее мысль: эта узость кругозора определялась далеко не в последнюю очередь и тем крайне узким полем возможностей, которые предоставляла украинцам Империя; она пала в 1917 г., потянув за собой в пропасть те политические силы, которые сформировались в ее теле, оставив чистое пространство для экстремистов-большевиков. (Как писал Шевченко про давнишнюю Гетманщину: «Правда ваша: Польша пала, да и вас раздавила!») У большевиков горизонты были неограниченны, поскольку они и не пытались легально работать до 1917 г., они были «никем», а с этой позиции очень легко стать «всем». Украинцы же просто не успевали модернизировать свое национальное мышление и представление о «пределах возможного» в сумасшедшей скорости краха «старого мира». В последующих событиях мог выиграть только самый радикальный, нетерпимый и жестокий, чего (в ненужное уже утешение) про тогдашних «политических украинцев» сказать нельзя.

Михаил Грушевский (1866–1934) воплощает в себе все достижения и недостатки украинского движения с конца ХІХ в. до 1918 г., исходя из того банального факта, что он был лидером этого движения. Не формальным, но признанным авторитетом, что и обусловило безальтернативность его заочного избрания главой Украинской Центральной Рады в марте 1917 г. Этот человек объединял в себе две соседние Украины (Надднепрянскую и Галицкую), и от него как автора многотомной «Истории Украины-Руси» зависело ее прошлое — то, которое, по мнению его последователей, закономерно определяло ее будущее.

Отец-основатель

Михаил Грушевский. Консолидировал украинское движение по обе стороны австро-российской границы, был лидером украинской интеллигенции начала ХХ в., создал схему «длинной» истории Украины и многотомно ее развернул, возглавил Центральную раду в 1917 г. Как ученый был гораздо более успешен, чем политик. Побывал в эмиграции, вернулся в СССР, стал академиком. С 1929 г. все основанные им научные структуры были распущены, а сам Грушевский выслан из Украины. Умер своей смертью (многие, правда, в это не верят) в 1934 г.

Он родился в семье обеспеченного православного священника в городе Холм (тогдашняя «русская Польша»), юность провел в Грузии, и там же заинтересовался украинством (подписываясь на украинские издания). Является ли Тифлис кузницей украинских националистов — неразрешимый пока вопрос. Грушевский — одна из загадок национального сознания: найти факторы, объективно толкнувшие его в украинское движение, практически невозможно. Он еще толком не владел украинским языком, но тот ему нравился, ему хотелось что-то писать и приобщиться к украинской литературе. Однако в результате это вылилось в интерес к истории (можно ли представить себе тогдашнего «сознательного украинца», далекого от истории Украины?), который приобрел научное обрамление в Киевском университете Святого Владимира. Ученик профессора Владимира Антоновича, Грушевский стал частью того академического проекта, о котором уже говорилось выше, — «областная история» Южной Руси, преодолевавшая порог монгольского нашествия и достигающая литовского XIV в. Судя по тому, что Грушевскому была доверена именно Киевская земля, он имел наилучшие перспективы. Его постигла быстрая научная карьера: в 28 лет (крайне рано по тем респектабельным временам) он стал ординарным профессором кафедры «всемирной истории с особенным вниманием к Восточной Европе», а прямо говоря — кафедры истории Украины Львовского университета. Шаг неординарный: он был «импортирован», «выписан» из Российской империи в австрийский университет на сомнительное (с политической точки зрения) научное направление. Здесь сыграл свою роль и авторитет профессора Антоновича в украинских галицких кругах, и, видимо, организационный и научный потенциал молодого ученого. Насчет организационного потенциала никто не ошибся: активность Грушевского в галицких пределах была более чем масштабной. Он очень энергично и успешно находил средства для Научного общества имени Шевченко (НТШ), которое и возглавил в 1897 г.