Чтение онлайн

Первый народник

Михаил Драгоманов — наибольший «европеец» по взглядам, интеллектуальному кругозору и масштабу мышления среди тогдашних украинцев. Преследования киевских украинофилов изгнали его на Запад. В период своей швейцарской эмиграции он стал для европейских политических интеллектуалов «первым украинцем», представителем доселе неизвестного народа. Наряду со своим младшим современником Франко, Драгоманов — наиболее значимый украинский социальный и политический мыслитель ХІХ в.; в одних вопросах он был марксистом, в других — это не мешало ему быть либералом-конституционалистом. Он стал зачинателем народнической политической традиции в Украине. Характерно, что наиболее светлые головы той поры сложно однозначно отнести к какой-либо одной «идеологии» или «политической философии», поскольку их знания были весьма обширны, но вот политические и социальные реалии (особенно в Российской империи) еще не позволяли хоть что-то из этого обильного багажа применить на практике и проверить — что «работает», а что — нет… Посему все их идеи и концепции оставались при жизни авторов эклектическим собранием «теорий» и «прожектов», которые уже лишь с нашей перспективы могут считаться определенными «проектами» и «программами».

Взгляды Драгоманова оказались переходными от этнографического романтизма первой половины столетия к формированию более широкого идеологического спектра «украинства» на рубеже ХІХ- ХХ вв, но так ни разу и не прошли испытания реальной политикой. Его поздние последователи, украинские социалисты-революционеры во главе с Михаилом Грушевским, попытались механически воплотить «народническую традицию» в реалиях общероссийской революции и, увы, жестоко просчитались (как и российские народники-эсеры, проигравшие большевикам). Рецепты Драгоманова, обитателя спокойного и длинного ХІХ в., не подошли для эпохи «великих потрясений». К ним не подходит выражение «на войне — как на войне». Но не стоит на него грешить: как и Карл Маркс, и Фридрих Ницше, он не отвечает за глупость, скотство или человеконенавистничество всех своих «верных учеников» или эпигонов.

Суть шевченковского «манифеста» состояла не в том, что он что- то «провозглашал», это был срез, живая картина бытия массы людей, изложенная с мощной эмоциональной силой и художественной выразительностью. Самым очевидным следствием его творческого существования стало то, что нормально образованный человек, способный оценить хоть что-то в «высоком», не мог уже после этого сказать, что украинский язык — не литературный. Известный либерал «неистовый Виссарион» Белинский, конечно, мог считать Шевченко лишь «пьяным мужиком», а всех хохлов оптом — быдлом, но эти ценные мысли свидетельствуют скорее о самом Белинском и не могут замутить тот мощный поток облеченного в рифму ощущения украинского бытия, которое дал «мужик» Тарас Шевченко. Здесь уместна даже не старая тема «творца и критика», тут — скорее банальное снобистское хамство. Мы этих «белинских» наблюдаем и слышим каждый день, снисходительно (а талантливые — иронично) рассуждающих о «хохляцких жлобах». Не привыкать.

Другим важным побочным следствием стало то, что чувства, переданные поэтом, были изложены на абсолютно понятном любому украинцу народном языке, они несли в себе и живые жестокие социальные реалии, и историческое чувство, и высокую духовную силу. Сколько бы ни занимались полузапретным просветительством «украинофилы», у них надеждой и опорой всегда был Шевченко, способный увлечь и совсем постороннего человека. Может, поэтому и несколько потерялся (в жандармских архивах) настоящий идейный манифест кирилло-мефодиевцев — «Книга бытия украинского народа» Николая Костомарова (1818–1885), извлеченная на свет лишь в 1918 г.

Собственно говоря, романтический национализм второй четверти ХІХ в. вполне убедительно для его адептов сформулировал тезис о существовании — т. е. о бытии — украинского народа. В дальнейшем (и доселе) остается актуальным вопрос о том, какое же бытие должно быть у этого народа.

После смерти Николая І в России наступает «оттепель». Костомаров возвращается из ссылки и становится в 1859 г. профессором русской истории в Санкт-Петербурге. Шевченко в 1858 г. возвращается после исполнения своей почетной 10-летней обязанности по службе в российской армии — жить оставалось ему уже недолго. Третий известный братчик Пантелеймон Кулиш (1819–1897) приобрел типографию в Петербурге и после продолжительных усилий получил разрешение на издание украинского журнала. Его целью было объединить украинофилов и превратить издание в инструмент дальнейшего формирования литературного украинского языка.

Заданиями журнала «Основа» были как выполнение образовательно-информационной функции, так и необходимость несколько стандартизировать украинский литературный язык. Все это делало издание, по сути, инструментом национальной идентификации. Деятельность журнала способствовала и активизации украинской интеллигенции. Однако, просуществовав всего лишь два года, «Основа» самоликвидировалась, как из-за финансовых проблем (невелик был все же круг украинофилов), так и из-за враждебного отношения российской общественности. Выразителями этого отношения стали несколько изданий («День», «Русский вестник», «Московские ведомости» и др.), которым просто не нравились идеи какой-то отдельности малороссов. Главный критик украинофилов публицист и общественный деятель Михаил Катков взялся обращать внимание читающей публики на то, что западнорусский край необходимо строго связать с Россией неразрывными узами. Замечу, что усилия «прогрессивной общественности» (и Петербурга, и Москвы, и Киева) частенько и упреждали, и направляли последующие дискриминирующие санкции Российского государства. В этом смысле (сохранения «единства русского народа») власти частенько отставали от чутких «общественников». Последние, не отягощенные великодержавным глобализмом точки зрения имперских верхов, ощущали, что, несомненно, «что-то происходит».

Польское освободительное восстание 1863 г. привлекло внимание русских властей к «украинской проблеме». Было решено принять запретительные меры относительно украинского языка, чтобы его развитие не повлекло за собой идеи об автономии Малороссии. Противники украинскости пропагандировали идею о «польской интриге» среди сторонников украинского движения. Министр внутренних дел Валуев издал в июле 1863 г. известный Валуевский циркуляр, утверждавший, что «украинского языка нет, не было и не будет», он является лишь тем же русским языком, но испорченным влиянием Польши. В самом циркуляре известная формулировка исходила, вполне демократично, из мнения самой малорусской общественности. «Демократизм» подобных постановлений метрополии, заметим, был весьма избирательным — как и в советской практике («по просьбам трудящихся»).

На языке, которого «нет, не было и не будет», разрешалось публиковать лишь произведения «изящной литературы», а любая другая, в том числе учебная печатная продукция, запрещалась. Интересно, как это можно пользоваться «изящной словесностью» на «испорченном» языке? Однако суть заключалась в том, чтобы устранить возможность украинского исполнять ряд социально важных функций — образовательную, прикладную и т. д. Аналогичные меры применялись к «ополяченным» белорусам и литовцам.

В борьбе с проявлениями польскости и украинскости крепнут в административных органах России и в среде общественности уже русские националистические настроения, которые в апологии неделимости русского народа формируют русский национализм, расцветший пышным цветом уже при Николае ІІ. Если раньше в известной триаде «православие, самодержавие, народность» (1833) [42] внимание уделялось, в первую очередь, первым двум позициям, то теперь и «народность» сгодится в борьбе против потенциальных сепаратизмов.

В публицистической полемике Каткова и Костомарова формируются такие стандартные для российской публицистики построения, в которых для украинцев как некой самодостаточной общности не находится места. Поскольку какая-то «отдельность» украинцев-малороссов казалась очевидным (но при том опасным) бредом, российским авторам трудно было обнаружить местные ресурсы для формирования и поддержки подобных идей. Поэтому «украинскость» скорее считается «иностранной интригой» — сначала польской, а потом австрийской.

Аресты и высылки активистов украинского движения заставили многих людей отойти от общественной и просветительской работы. Впервые можно говорить о сознательной и целенаправленной русификации. Мы можем предполагать, что из этой полемики вырастали представления об украинском и русском «национальных проектах», которые изначально оказывались конкурирующими, поскольку претендовали на одну и ту же территорию, одних и тех же людей, одни и те же исторические события. Ясно, что украинофилы не претендовали на «украинскость» России, но «исконно русские патриоты» явно постулировали «русскость» Украины. В этом соревновании конкуренты владели разительно отличающимися ресурсами. Быть русскими патриотами было существенно легче: русская общественность всегда могла воззвать к ресурсам великой державы, занимающей территорию большую, чем советская «1/6 часть суши», и господствующей над десятками народов. Быть украинским патриотом было гораздо неудобнее: не к кому воззвать, дабы твое пожелание реализовали, а вот нарваться на санкции… При том все украинофилы (это были всего лишь чиновники, учителя, помещики) должны были согласовывать свои идеальные представления с неблагоприятными реалиями обыденной жизни. Империя отнюдь не угнетала их как-то особенно (они были обычными православными подданными, не какими-то «инородцами»), но за «вольности» всегда полагались определенные «меры». Украинское национальное движение не занималось (как русские радикалы-народники) терроризмом или какими-то экстремистскими действиями, его программа до рубежа ХІХ-ХХ вв. была исключительно культурно-просветительской, а требования (скорее уж пожелания) — соответствующими. Как и во времена Речи Посполитой, украинцы хотели всего лишь понимания и уважения своих достаточно ограниченных пожеланий. Но, как и тогда, понимания они не встречали, ибо это был слишком принципиальный вопрос: покушение на государственное «тело», тогда — польское, теперь — российское.

В 1870-е годы в украинское движение приходит новое поколение, принесшее на смену во многом разочаровавшихся в идеалах юности Костомарову и Кулишу новых лидеров — Владимира Антоновича (1834–1908) прямо Михаила Драгоманова (1841–1895). К роли Антоновича мы обратимся позже, пока же скажем несколько слов о Драгоманове. Он, в отличие от своих культурно-просветительски ориентированных товарищей, шире смотрел на языковый вопрос, считая, что на нем нельзя зацикливаться, главное — преодолеть явный провинциализм украинской культуры, а для этого все средства хороши — в том числе и русский язык. Но это вовсе не значило, что сам украинский можно было оставить умирать — его необходимо укрепить как неотъемлемую составляющую национальной культуры. Если смотреть глубже, Драгоманова более интересовали западные идейные веяния — его, например, можно считать зачинателем украинского социализма, т. е. он был скорее политическим философом, нежели просто «общественным деятелем». Среди многих тогдашних украинофилов он ярко выделялся как человек очевидно европейского интеллектуального уровня. Как во многих подобных ситуациях, это было и его несомненным плюсом, и одновременно некоторым минусом. Находясь с 1875 г. в политической эмиграции (в частности, в Швейцарии), он начал прекрасно разбираться в идеологических эволюциях европейских «левых» и либералов, но на украинские проблемы смотреть слишком абстрактно, не принимая во внимание реалии Российской империи. По его мнению, наиболее оптимальный путь дальнейшего развития украинофильства был в отстаивании федерального устройства России, исходящего из его наблюдений швейцарской практики. Но Швейцария — не Россия, и федерализация последней была тогда столь же невозможна, как и полная независимость Украины. Не видя реального выхода из этого тупика, некоторые представители следующего поколения украинских деятелей будут склоняться к более радикальным лозунгам. Однако авторитет Драгоманова воплотится в сильной традиции федерализма, которая в момент кризиса России в 1917 г. станет тем препятствием, которое не позволит украинскому движению психологически подготовиться к возможной независимости.