Чтение онлайн

Я прикусываю язык и вскрикиваю от боли.

— Главное — не думать о белой обезьяне! — кричит Мартьянов, удерживающий Сапсанова за руку.

— О чем, о чем? — не понимаю я.

— О белой обезьяне. Не думайте о ней — и все будет нормально, повторяет он, улыбаясь разбитыми губами. Видно, председатель успел ему заехать.

— Повторяйте, все время повторяйте: «Не думать о белой обезьяне!» еще раз советует экстрасенс, и я послушно твержу про себя: «Не думать! Не думать о белой обезьяне! А то будешь вот так же корчиться на полу… Не думать!»

Мало-помалу Сапсанов успокаивается. Я встаю, тщетно пытаюсь стряхнуть грязь с костюма. Галстук — словно крокодилом пожеванный.

Входят санитары с носилками, забирают Сапсанова, потом Гришу.

Что-то они слишком быстро. Ах да, перед корпусом семь «скорая» дежурит, безотлучно.

В черной бороде Черенкова белели соринки, из прокушенной губы стекала капелька крови. В полузакрытых глазах — невыразимая мука. Какая истина открылась ему, но неизвестна пока мне? Что он хотел… Не думать! Не думать о белой обезьяне!

— Что будем делать, господин Главный эксперт? — спрашивает меня конструктор «Мудреца». — Председателя увезли, заместитель исчез куда-то.

Значит, сбежал. Кто хоть был замом-то? Не помню. Нас осталось пятеро. Конструктор, пожарный, экстрасенс, я и молодой молчаливый человек в строгом синем костюме. Тот самый хмурый хмырь из Управления.

— Может быть, продолжим? — робко предлагает конструктор. Что-то ведь надо решать, как-то выходить из ситуации.

— У вас есть конкретные предложения? — осведомляюсь я, безуспешно пытаясь оттереть рукав пиджака. Он то ли в мелу, то ли в известке. Словно мы с Сапсановым по потолку катались, а не по полу.

— Пока нет. Но…

— Вначале нужно позвонить в больницу и спросить, есть ли там еще места, — советует пожарный. — А потом уже выдвигать предложения.

Смотри-ка… Не одни мы с экстрасенсом такие сообразительные.

— Давайте соберемся завтра в десять утра, — соглашаюсь я. И, неожиданно для самого себя, добавляю: — «Тригон» должен…

Пожарный закрывает ладонью рот. Почему-то свой, а не мой. Мартьянов — обеими руками — уши. Конструктор смотрит на меня с ужасом. Молодой человек по-прежнему непроницаем.

— Работать бесперебойно, — заканчиваю я тягостно повисшую в воздухе фразу.

Что я сказал? Это — я сказал? Почему — бесперебойно? Не думать о белой обезьяне, Впрочем, думать можно уже обо всем. Сейчас нахлынет волна ужаса — и… В больнице еще есть места?

Пожарный отнимает ото рта ладонь. Губы его растягиваются в глупой улыбке. Мартьянов смотрит на меня с восхищением. Конструктор хмурится и бормочет:

— И в самом деле… Это решает все вопросы. И делать ничего не надо…

Хмуро-непроницаемый молодой человек, кажется, несколько удивлен, но по-прежнему молчит. А я… Мне хочется прыгать и петь от радости. Конструктор трясет мою руку:

— До завтра! До скорой встречи!

На лице его играет улыбка. Я трясу головой.

А почему, собственно?

Мир снова становится серым и унылым. Обшарпанные столы, случайные люди рядом. Тревожным красным маячком вспыхивает светодиод на крышке диктофона: кончилась пленка. Я сую его в карман. И последним выхожу из комнаты. Словно капитан с тонущего корабля.

В палату к Грише меня не пускают. Сильнейший нервный шок, в сознание не пришел — все, что мне удалось узнать. Спасатель Артем непрерывно бредит. Главврач обозвал его состояние «низкотемпературным бредом» и сказал, что это уникальный случай в медицинской практике. «Молнию» Воробьеву с приказом прекратить уродование узла «Кокос» я, опомнившись наконец, дал, но поговорить с ним по телефону не смог: нет связи. С Владивостоком есть, с Таймыром есть, а вот со столицей — увы! Не все спокойно в датском королевстве.

Вернувшись в гостиницу, я, даже не переодевшись, ложусь поверх покрывала на кровать и с четверть часа лежу пластом, повторяя про себя: я спокоен… мое тело наполняется энергией… ну, и так далее. Душ, безвкусный ужин в гостиничном буфете… Возвратившись в номер, я достаю из чемодана кипятильничек и завариваю полстакана растворимого кофе. Усаживаюсь было в кресло, но тут же вскакиваю и разворачиваю его так, чтобы не видеть аккуратно застеленную Гришину постель. Потом достаю из кармана пиджака диктофон, включаю его и только после этого устраиваюсь поудобнее.

«Тригон», как очевидно всем и каждому, должен работать бесперебойно. Но почему?

И почему, когда задашь себе этот вопрос, настроение сразу портится, почему?

— Таким образом, господа, наиболее вероятная версия, — говорит некто знакомым голосом, — сколь бы невероятной она ни казалась — это НЛО. Только эта версия хорошо коррелирует с многочисленными свидетельствами о так называемом «поле ужаса», часто сопровождающим появление летающих тарелок. И господин Мартьянов достаточно убедительно и однозначно утверждает то же самое…

Скорее всего, это конструктор «Мудреца». С НЛО взятки гладки, с него при таком раскладе — тоже.

Я нажимаю на клавишу «перемотка». В летающие тарелки я не поверю, пока меня самого хоть раз не покатают на них зеленые человечки.

— … А если полушарий — три? И столько же глаз, ушей…

Стоп. Где-то я это уже слышал. От кого и когда? Потом, потом… Сейчас найду начало этого «выступления»…

— … Один из ближайших сотрудников Петра Пеночкина.

— Это не совсем так. Во все детали замысла Петр Васильевич меня не посвящал. Я даже не уверен, пытался он реализовать именно эту идею или какую-то иную. Но, судя по телекамерам и некоторым другим признакам…

— У нас мало времени. Изложите, пожалуйста, идею.

— Пожалуйста. У человека, как и у большинства живых существ, населяющих землю, есть два глаза, два уха, две ноздри…

— Но только один фаллос. Несправедливо!

— Тише, тише! Дайте человеку сказать!

— …что позволяет ему ориентироваться в трехмерном пространстве. Причем если «влево-вправо», «длиннее-короче» мозг различает быстро и довольно точно, то «дальше-ближе», «мельче-глубже» — лишь после длительного обучения и все равно с ошибками. Природа экономна: поскольку для выживания большинства видов достаточно двух полушарий головного мозга с соответствующим количеством органов зрения, слуха и так далее — ровно столько мы и имеем. А если полушарий — три? И столько же глаз, ушей и других органов восприятия?

— То получится урод.

— Совершенно верно. Урод, способный ориентироваться в пространстве с числом измерений на единицу большем, нежели трехмерное…

Я беру диктофнчик в руки. Нет, пленка перематывается. Просто комиссия обдумывает сказанное.

— Вы хотите сказать, что «Тригон», состоящий из трех закольцованных суперкомпьютеров и снабженный телекамерами, микрофонами и другими датчиками в количестве, кратном трем, как раз и представляет собой модель такого… гм… урода?

— Петр Васильевич не посвящал меня в свои замыслы. Моей заботой были периферийные устройства. И все вышесказанное — не более чем гипотеза, сконструированная мною на основе обрывков разговоров и некоторых наблюдений. Но мне кажется, что последние месяцы по ночам они пытались отладить «Тригон» именно в режиме «три полушария».