Чтение онлайн

— А… Всего лишь гипотеза… Еще менее обоснованная, кстати, чем НЛО…

Это, кажется, конструктор «Мудреца». Естественно, его больше устраивает версия, никак не связанная со свойствами его детища. Даже если на помощь приходится призывать летающие тарелочки.

— И как вы полагаете, удалось им смоделировать «трехполушарника»?

— Не знаю. Но что-то непонятное у них явно получилось.

— Спасибо. Итак, господа, только что мы услышали еще более неправдоподобную гипотезу, чем даже НЛО…

Я останавливаю диктофон. Председатель плохо знает Пеночкина. Чем фантастичнее версия — тем она ближе к тому, чем Петя на самом деле занимался. А чем он на самом деле занимался? Перестроенный «Тригон» — это что?

Парррам, парррам, парррам…

Телескоп, позволяющий заглянуть в четвертое измерение. Для чего? Цель должна быть грандиозной, не меньше. В крайнем случае захватывающей. Что можно увидеть тремя глазами? Кстати, индийский бог Шива был как раз трехглазым. И у йогов, достигших вершин своего искусства, тоже, кажется, открывается во лбу третий глаз. Ай да Петя! Вместо того, чтобы часами стоять на голове и пить ведрами кипяченую воду, он — раз, два! — замкнул три «Мудреца» в кольцо — и смотри, сколько хочешь. А также слушай и обоняй. Не зря же он анализаторы запаха закупил. Может, он с тех пор и в самом деле смотрит, не прерываясь ни на минуту? Что показывает ему «Тригон» на дисплее? Через окошко не было видно. Астральный мир? Леших и домовых? Гуманоидов из летающих тарелочек? Не то, не то…

Парррам, парррам, парррам…

Может быть, судьбу Вселенной? Получив — хотя бы только зрительный выход в четвертое измерение, можно с помощью относительно простых экспериментов узнать, замкнута Вселенная или открыта, будет она вечно расширяться или через десяток-другой миллиардов лет сколлапсирует в безмерно малую точку. Это?

Нет, слишком абстрактно. Слишком далеко от «счастливизации». Будущее страны, а не Вселенной, вот что интересовало Петю. С помощью этого «телескопа» он мог видеть все воочию, подобно Нострадамусу и другим пророкам. И… что? Дальше-то что? Зашифровать все в очередных «Центуриях»? Или попытаться еще более улучшить наше светлое будущее? Вначале промоделировать результаты «точечных», как говорил Мартьянов, воздействий на «Тригоне», а потом, выбрав наилучший вариант, попытаться реализовать его в натуре. Потом еще раз заглянуть, еще раз промоделировать… Метод последовательных приближений. Этой игрой можно забавляться бесконечно. На зависть всем императорам и цезарям, всем тайным и явным мировым властителям.

Грандиозно? Во всяком случае, захватывающе.

Я встаю с кресла, разминаю затекшие ноги.

А Гриша? Что понял Гриша? Это же самое? «Тригон» должен быть сохранен как уникальное средство исследования Вселенной. Как окно, через которое можно наблюдать Будущее. Как механизм всеобщей и полной счастливизации. Он же — рычаг управления миром. Да, это неразрывно: счастливизация и рычаг.

Итак, «Тригон» должен быть сохранен. Что для этого нужно сделать? Да ничего. Пеночкин, судя по всему, сам обо всем хорошо позаботился. Так что завтра утром я могу со спокойной совестью отправляться в Москву. Правда, Гришу одного оставлять не следовало бы. Но, в конце концов, где я сейчас нужнее — рядом с Гришей, в качестве сиделки, или в КОКОСЕ, ведущем отчаянную борьбу с вирусом? Еще Элли… Она почему-то думает, что ее мужу угрожает опасность. И я, кажется, пообещал его чуть ли не спасти. Потом, правда, выяснилось, что ей просто нужна ясность, определенность собственного положения. Избавляет ли меня это от необходимости выполнять обещанное? Пожалуй, да. Правда, я еще успел сделать предложение. Но ответа не получил. И вообще, ничего конкретно Элли мне так и не пообещала. Заниматься же благотворительностью… Я не против, но во всем следует знать меру. Итак? «Тригон» должен быть сохранен. В этом сомнений нет.

Это мелькание перед глазами — окно, дверь, окно — начинает раздражать. Я ложусь на кровать, забрасываю руки за голову и закрываю глаза.

Или все-таки есть? Одно-единственное, совсем крошечное. Не сомнение, собственно, а вопросик. Почему при мысли о том, что «Тригон» должен быть сохранен, мне хочется то ли петь, то ли плясать, то ли женщину целовать, а Гриша и Сапсанов, пытаясь выговорить нечто подобное, попали в больницу? Может быть, им не было очевидно, что «Тригон» должен быть сохранен? Так же, как во времена оные не все были уверены, что Карфаген должен быть разрушен? Всемирный счастливизатор — это добро или зло? Может, наоборот, Гриша хотел сказать, что «Тригон», так же как и Карфаген, должен… быть…

Волна раскаленного воздуха врывается в гостиничный номер то ли через окно, то ли через дверь. И одновременно волна леденящего ужаса, накатываясь от паха к солнечному сплетению, захлестывает меня с толовой.

Спрятаться! Исчезнуть! Раствориться!

Извернувшись ужом, я вжимаюсь в постель, пытаюсь ввинтиться в нее, подобно тому, как это делает земляной червь, выброшенный лопатой на поверхность грядки. Нужно было сразу под кровать… Не сообразил… А теперь поздно…

Кажется, я кричу…

Кто-то огромный, невидимый и бесплотный вгоняет мне в рот кляп и начинает душить. Еще несколько секунд, потом атония… Быстрее бы.

В дверь отчаянно стучат.

Меня сбрасывают на пол, грубо и безжалостно.

Кто-то трясет меня за плечо, вынимает изо рта кляп.

— Что с тобой, эксперт?

Я пытаюсь сесть и заваливаюсь на бок.

Командир спасателей подхватывает меня под мышки, подтаскивает к кровати, прислоняет к ней, словно куклу.

— Полотенце… дай.

Руки не слушаются меня. Бранников сам обтирает мне лицо и шею. По спине стекают ручейки холодного пота. На полу лежат скомканное одеяло и подушка. Угол ее противно обслюнявлен.

— Тебе что, приснилось что-то? Ты так кричал… Пришлось дверь сломать.

Бранников кладет на стол дверную ручку с торчащими из отверстий шурупами. Рядом — непонятно откуда появившаяся початая бутылка водки и целлофановый пакетик с чем-то темно-зеленым.

Я с трудом, словно ребенок, впервые пытающийся встать на ноги, поднимаюсь с пола и осторожно присаживаюсь на кровать. Руки и ноги мелко и мерзко дрожат.

— Может, врача вызвать?

— Нет… Сейчас пройдет.

— Прямо эпидемия какая-то. И до гостиницы эта дрянь добралась.

— Какая дрянь?

— Похоже, у всех у вас приступ одной и той же болезни. У Сапсанова, у моего Артема, у этого… Ну, как его… который сегодня утром на городской ВЦ ездил. Ты должен знать.

— Из Управления компьютерных сетей который?

— Во-во. Тоже в больнице.

Спасатель вынимает из узенького застекленного шкафчика два тонкостенных стакана, быстро и умело разливает водку.

Ага… Отключить от компьютерной сети «Тригон», оказывается, не так просто. Хорошо, что я сам туда не полез. И Гришу не пустил. Хотя он все равно не уберегся.

— На, выпей. И огурчиком закуси.

Я послушно, стараясь не расплескать, выпиваю теплую и почему-то совершенно безвкусную жидкость, с хрустом откусываю чуть ли не половину столь же безвкусного огурца.

— Руки у тебя дрожат… Как у алкоголика, — брезгливо говорит Бранников. — Или кок у труса перед атакой. Ты что, боишься кого-нибудь?

Я старательно жую огурец.

Пожалуй, никогда я еще так не трусил. Потому что впервые в жизни опасность исходит не от кого-то или чего-то, а — от собственных мыслей.

— А вот я — никогда! — говорит Браннеков без тени хвастовства, в два больших глотка опорожнив свой стакан и сочно хрустнув огурцом. — Сорок раз с парашютом прыгнул — и ни разу ни грамма! Из-под обломков ладей вытаскивал! В горах замерзал, в тайге горел — и не боялся! Я не знал, что такое страх, понимаешь?

Спасатель сует в пакет огуречный хвостик. Сейчас, наверное, плакать начнет. Как бы его спровадить?

— А теперь? — заполняю я паузу первым пришедшим в голову вопросом.

— А теперь знаю, — отвечает Бранников совершенно трезвым голосом. Муть из его глаз тоже уходит. — И как теперь быть? Не оцепи институт вояки — я прямо сейчас туда пошел бы! И не потому, что все пьяные смелы. Этот страх даже водка не заглушает. А чтобы иметь моральное право посыпать людей, куда Макар телят не гонял. Раньше у меня это право было, теперь нет. Я ходил бы на этот корпус, как в штыковую, и завтра, и послезавтра, пока в конце концов не вошел бы в него или не лег рядом с Артемом. Понимаешь?