Ультрафен
Шрифт:
– А чтобы и не позвонить?.. Что тут особенного? Спросить о папе, как идёт поиск? Это ж так естественно. Мы ведь тоже волнуемся. Я ведь имею права узнать о судьбе своего папы?.. Имею! – Убеждает она себя, и, в конце концов, решительно подходит к телефону. – Ну почему бы ему самому не позвонить? Может у нас у самих есть новости о папе.
– Ты чего там бормочешь? – подаёт голос из другой комнаты брат. – Бормочет и бормочет. Или у тебя песни такие: на что смотрю, о том и пою?
– А тебе-то, какое дело? Хочу – пою, хочу – бормочу! – голос брата отгоняет её от телефона.
– Ох-ох-ох!
– Вставай лучше. Уже время к обеду, а он все ещё в постели, лежебока.
– А мне почему-то не хочется.
– Ну и лежи голодный.
Аня включает телевизор. На экране японская рок-группа исполняет японскую песню на русском языке.
И солнце светит и для нас с тобой,
Целый день поёт прибой…
Смысл песни и её ритм Ане по сердцу, и она подпевает:
Гляжу на залив, и ничуть не жаль,
Что вновь корабли уплываю вдаль.
Дельфины, дельфины другим морям
Расскажите, как счастлива я-а…
– Ну вот, теперь запела, – проворчал Максимка, выходя из спальни.
– Иди-иди! Мойся, да жракать садись.
– И чего распелась? – Максимка угрюмый со сна проходит в ванную.
Девушка, оставшись одна, стала танцевать что-то похожее на чарльстон.
Песня кончилась. Японцы раскланиваются. Аня кланяется им и, выключив телевизор, уходит на кухню, чтобы покормить брата.
– Ты своим обалдуям скажи, что за Мульку я им чупруны-то повыдираю. Слышишь?
– Угу.
– Угу. Кто её камнями с дерева сбивал? Только вот поймаю…
– Смотри-ка как страшно. И не камнями вовсе, а шишками сосновыми.
– Ага, шишками. Так и скажи им, со скальпами ходить будут.
– Ох-ох-ох…
Позавтракав, Максимка убежал на улицу. К тем, кому чупруны носить до первой встречи с хозяйкой кошки Мульки.
Аня остается одна, и на неё вновь набегают фантазии, волны чувств, и она не находит себе места, не знает, чем заняться, чтобы успокоить себя, остудить свои фантазии.
8
Звонок телефона. Феоктистов снимает трубку.
– Да.
Молчание, но в трубке слышится чье-то дыхание.
– Вас слушают. Кого вам надо?
– Феоктистова, Анатолия Максимовича…
– Я слушаю.
– Это вы?.. Это я вас… Это Аня Шпарёва вас беспокоит.
– Анечка! Рад тебя слышать, – обрадовался Анатолий. Лицо его стало мягче, озарённее, морщинка между бровей разгладилась. Он отвернулся от присутствующих.
– Анатолий Максимович, я… Вы извините, пожалуйста.
– Уже извинил и с удовольствием тебя слушаю.
– Да я… Я хотела с вами поговорить. То есть хотела узнать о папе…
Феоктистов посерьёзнел. Вздохнул.
– Анечка, пока ничего утешительного я тебе сообщить не могу. Могу только сказать, что занимаюсь этим делом, и теперь вплотную.
– Спасибо.
– Не за что, Анечка.
– А вы… Вы сами можете нам позвонить, если что?
– Конечно. А тебе в первую очередь и обязательно.
Девушка замолчала.
– Анечка, у тебя всё?
– Да.
– Тогда до свидания. И звони, не стесняйся. Договорились?
– Хорошо. Я буду звонить. Обязательно. До свидания! – в голосе прослушивались нотки радости.
Феоктистов положил трубку, на миг призадумался. Затем повернулся – Галимханова на месте не было. Он стоял, склонившись над столом Михалёва, и о чем-то нашептывал тому вполголоса. У Михаил от его шепота поблескивали глазки: не то от смеха его распирающего, не то отчего-то еще, что Галим смог в нём возбудить.
Феоктистов сказал:
– Ну что же, начнём?
Галимханов нехотя вернулся на место.
– У детей горе, отца потеряли. Может быть вот такие, как ты, отупевшие от власти мерзавцы, затащили его в вытряхвитель или какое-нибудь подобного рода заведение и вытрясли из него душу. – И резко сказал: – Хватит, Галим, давай заканчивать! Горячую воду включил ты?
Галимханов, оглядываясь на Михалева, словно заручившись его поддержкой, пожал плечами и с натянутой улыбкой ответил:
– Нет. То есть, не помню. Может Мизинец…
– Опять! Опять плетёшь на парня?
Заговорил Михалёв.
– Слушайте, граф Феокт, тут от Галима предложение поступило, может, выслушаем, а?
– Что ещё за предложение?
– Кусок обещает нам отстегнуть на двоих.
Феоктистов с Михалёвым перевели взгляды на Галимханова.
Саша заёрзал на месте, и проговорил с хрипотцой в голосе, похоже, смутившись взгляда следователя.
– А чо? Конкретно… Сторгуемся.
Феоктистов закрутил головой из стороны в сторону, словно выражая несогласие с предложением или с его постановкой.
Галимханов заволновался.
– Чо мало? Сколько?..
Михалёв усмехнулся.
– Да, граф, дёшево вашу милость оценивают. Дёшево.
– Видишь ли, Шурик, я тебя вынужден огорчить: ты не в ту лавочку попал. Мы ведь не в вашем вытряхвителе и со своих клиентов мзду не берём. Так что, замнём этот разговор для ясности. И скажи этим, – Анатолий показал указательным пальцем на двери, – что не тот адрес. Давай к делу. Время дорого.
Галимханов насупился и замолчал.
– Граф Феокт, да бросьте вы с ним возиться! – не выдержал молчания Михалев. – Пусть идет по групповой. – И к Галимханову: – Ты думаешь, тебе от этого лучше будет? Да тебя за такую дешевку там, если не Мизинец, так фраера опустят. Живо из тебя Сашеньку сделают, – и пропел: – Плакала Саша, как целку ломали… А что, Саша, ха-ха! Весьма заманчивая перспектива, а? Выйдешь на волю беременным…
Галимханов заметно сник, на лице появилась заискивающая улыбка.
– Саша, я вызываю наряд из капезе и определяю тебя на заслуженный отдых. Пока на трое суток, а потом по ходу следствия ещё продлим на недельку… Феоктистов протягивает руку к телефону.
– Это ещё почему? – воскликнул Галимханов.
– А что ещё с тобой делать? До выяснения хода следствия определяю тебя под арест, как опасного преступника. Подпиши протокол допроса.
Михалёв развернул листы и продвинул их по столу к Галимханову. Саша стал читать, платком стирая с лица пот.