Чтение онлайн

В то время участие в самодеятельности не считалось предосудительным, как, судя по книге А. Марченко, стало потом. При КВЧ группировалась вся лагерная интеллигенция — артисты, художники, писатели и поэты — если и не профессионалы, то склонные к искусству люди.

Кроме официальной работы по заданию начальства: писание лозунгов, выпуск стенгазеты, участие в самодеятельности — в комнате КВЧ развлекались и самостоятельно. В отсутствие начальства поэты читали свои стихи далеко не просоветского толка, разыгрывались шарады. Вносили разнообразие и в официальную работу. Например, в читальной комнате появился лозунг: «Читая газеты, вы убедитесь, что жизнь становится лучше и содержательнее». Начальник КВЧ не сидел в одной камере с Ляховским и не почувствовал в этом лозунге подвоха.

Общаясь с артистами в Карабасе, я понял, что самое выгодное — быть фокусником. Все репетируют после работы, а фокуснику требуется время для изготовления реквизита. Причем реквизит секретный, а, следовательно, никто не должен вмешиваться в технологию его изготовления и учитывать время производства. Поговорив с заведующим клубом и начальником КВЧ, я предложил свои услуги. Они устроили просмотр.

Ловко сочетая свою способность угадывать мысли с обычными приемами фокусника, я, видимо, произвел впечатление. Мне предложили вступить в коллектив художественной самодеятельности при КВЧ. Я согласился, но предупредил, что для показа эффектного фокуса мне нужно сделать особый ящик. Для этого надо, чтобы меня не гоняли на работу, пока я его не сделаю. Начальник согласился.

Ящик я делал неспеша. Когда он был готов, я покрасил его в черный цвет, добавив предварительно в краску керосина. На начальника КВЧ стали давить, что я слишком долго не выхожу на работу. Он каждый день подходил к ящику, трогал его пальцем и, убедившись, что ящик не высох, давал мне освобождение для «сушки ящика». Приближалось седьмое ноября (праздник Октябрьского переворота), и больше тянуть было нельзя. Я вытер ящик бумагой, покрасил его заново не разбавленной керосином краской. На другой день доложил, что реквизит готов.

После концерта мне пришлось опять ходить на работу. Иногда я незаконно оставался в зоне. После развода и выхода бригад на работу по территории лагеря ходил начальник со свитой, в которой был и лекпом со списком освобожденных по болезни. «Трулевку» они проводили квалифицированно — увильнуть было довольно трудно. Попавшихся «отказчиков» тут же сажали в карцер.

Однажды во время «трулевки» мне пришлось отступить в умывальную комнату. Начальство приближалось, а деваться было некуда. Тут я увидел ведро с водой и веник. Быстро высыпав в ведро зубной порошок, забытый кем-то на полке, и размешав его в воде, я стал белить потолок в тот момент, когда они входили в дверь. Кто-то, узнав меня, позлорадствовал:

— А, и фокусника запрягли в работу. Это тебе не фокусы показывать!

Не подозревал он, что искусство фокуса как раз и заключается в том, чтобы направить внимание зрителя по ложному пути. Никому не пришло в голову, что зек работает по собственному почину. Решили — по наряду.

Ближе к зиме увиливать от работы стало еще труднее Иногда устраивались производственные собрания. На одном из них выступил и я, доказывая, что отказчики — самые честные люди.

— Поскольку труд создал человека, — говорил я, — он является необходимой потребностью. Если человека не тянет трудиться, значит, это какая-то патология, болезнь. Что же остается делать больному? Выйти на работу и своим участием в трудовом процессе снижать процент выработки всей бригады? Но ведь мы боремся за проценты! Такой человек вреден для всей бригады, всего отделения, всего лагеря. Это нечестный человек. Честнее, если он сознается, поборов в себе ложный стыд, что у него отсутствует присущий всем нормальным людям трудовой энтузиазм. И если начальство ему не посочувствует (ведь больных надо жалеть), то он, в силу, очевидно, недостаточно продуманных в биологическом отношении законов, добровольно пойдет в карцер. Я лично сознаюсь, что заболел социальной болезнью, и из высоких побуждений — поднять процент выработки нашего отделения — отказываюсь выходить на работу.

Начальник режима майор Лысук написал тогда письмо моей матери с просьбой воздействовать.

Отношения с Лысуком у нас были своеобразные. Он не был кадровым чекистом. То ли за глупость, то ли просто так, его перевели к нам из армии. Первое, что решил сделать Лысук, это покончить с лагерным воровством, грабежами и бандитизмом. Если до него на уголовников смотрели как на «друзей народа», помогающих администрации терроризировать «врагов народа» — интеллигенцию и антисоветчиков, — то Лысук повел с ворами беспощадную борьбу и навел заметный порядок. Человек он был экстравагантный: то верхом на лошади въезжал не только в зону, но и в барак, то затевал соревнование с каким-нибудь блатным — кто кого перематерит.

Однажды я потерял кепку и намотал в виде чалмы на голову полотенце, а чтобы оно держалось, заколол его орлиным пером. В таком виде я пошел на развод. Лысук рявкнул на меня:

— Это что за маскарад?

Я ответил, что в лагере нет заведенной формы головных уборов, другого у меня нет, а работать с непокрытой головой в жару вредно для здоровья. Он меня слегка толкнул в спину и сказал:

— Уходи отсюда, в карцер захотел.

Я пошел к бараку, но он окликнул.

— Ишь, обрадовался не работать! Ступай в строй!

Уголовники решили его выжить и написали Долинскому начальству заявление, что Лысук избивает заключенных. Было ли это в действительности, я не знаю. Для большей убедительности они решили приписать, что он избил и не вора — меня — на виду у всех зеков. Когда мне сказали об этом, я заявил, что ложных показаний давать не буду и расскажу, если будут спрашивать, как было. Тем не менее, они об этом все равно написали, и мне пришлось давать показания комиссии, которая приехала по этому поводу из Долинки. Я, конечно, рассказал, как было, а Лысука, по-видимому, ознакомили с протоколом допроса. Во всяком случае, мне казалось, что он проявлял ко мне симпатию.

Иногда он вел со мной воспитательные беседы о пользе труда. Иной раз я обещал исправно ходить на работу, но потом заявлял, что раздумал.

Однажды он зачитал мне открытку с ответом моей матери на упомянутое выше письмо, в которой говорилось «Если Вы не в состоянии перевоспитать моего сына, верните его домой, я займусь его дальнейшим воспитанием».

После ряда обещаний выйти на работу и ответов типа «Я раздумал», мне, в конце концов, перестали верить и я стал сидеть в карцере. Поскольку карцер был нужен для более серьезных нарушителей режима, меня перевели в барак инвалидов (основанием послужило то, что у меня в формуляре значилось — инвалид войны). Харчи туда возили в последнюю очередь — что останется — зато на работу не гоняли. Здесь я познакомился с профессиональным фокусником поляком Лисковским. В общении с ним я обогатил свой арсенал фокусов. В конце концов мне надоело бездельничать, и я был рад, когда друзья устроили меня в бухгалтерию выписывать ордера. Всегда с презрением относясь к взяточничеству, я был шокирован, когда заведующий птичником предложил мне два яйца, чтобы я обслужил его вне очереди. Я, конечно, отказался. Он обиделся и стал под меня подкапываться — доказывать, что я не на месте. Вскоре его самого сняли с работы, полгода спустя мы оба были изгои и он преподавал мне правила лагерной этики.

К весне ожидались массовые окоты овец и на фермы требовались люди. Меня как бывшего зоотехника отправили на окот, но уже, конечно, без всякого спецнаряда.

На Орумбае (участок, куда нас отправляли) была эпидемия бруцеллеза — очень неприятная болезнь, которой болеют и овцы, и люди. Начальник участка, капитан Золотарев, мало смыслил в сельском хозяйстве, но был лихой матершинник и самодур. Это про него ходил рассказ, как он обрушился на зека, толкавшегося возле конюшни:

— Почему волов, туды твою растуды, не запрягаешь?