Чтение онлайн

Коржавин… 4-го марта в Бостоне был его «творческий вечер» (беру в кавычки, так как «вечер» был днем). Народу собралось столько (приехали, прилетели), что яблоку упасть негде. Вечером близкие друзья собрались у меня (был как раз день моего рождения) и всем казалось, что именинник не я, а он… Но «творческие вечера» бывают не каждый день…

А я? Ради этого вопроса я и сел снова за стол. События последних лет были столь богато насыщены различными приключениями, что описать их в эпилоге просто невозможно. Да и повторяться не хочется. И друзьям в письмах описывал, и по радио много раз рассказывал. Есть у меня такой грех — больше люблю говорить, чем слушать. Поэтому и по радио люблю выступать — слушатели ответить не могут. А побывал я в Вене, изъездил вдоль и поперек Италию, посетил Мюнхен, Франкфурт, Париж, Цюрих, снова Рим, потом улетел в Штаты. На зависть многим американцам ухитрился за месяц изъездить чуть ли не все самые интересные места Штатов: форт Росса, все побережье Калифорнии, город-призрак Вирджиния-сити, игорные дома Рено и Лас Вегаса, плавал и катался на водных лыжах в пустыне Тассон, скакал на лошади по озеру Чарли, спускался в пещеры Карлсбада, слушал джазы в Новом Орлеане, купался на пляжах Флориды, осматривал музеи и, конечно, выступал по радио в Вашингтоне, пил пиво под Ниагарским водопадом и доехал таким образом из Калифорнии, где временно работал, в Бостон на постоянную работу в Массачусетском университете, которую через несколько месяцев бросил… Потом пригласили в Канаду. Работал сразу в двух институтах, построил дачу — маленькую хижину, прилепленную к скале над озером в ста милях от Монреаля, но ни разу в ней не переночевал. В августе 1976 года очередной съезд общества нематологов состоялся во Флориде. Поехал я туда на своей Хонде (марка машины) Ехал не спеша, посещал по дороге друзей в различных городах и штатах. Доехал. Встретился с коллегами. Американцы — народ радушный, а тут и из Европы знакомые приехали, в общем, встретили меня приветливо. И хотя английский мой язык оставлял желать много лучшего, но слушая доклады, я понял для себя самое главное: делать мне в нематологии больше нечего. Прошли те времена, когда в книге «Достижения фитопатологии» — своеобразной энциклопедии, изданной в США в 1958 году — говорилось «русский ученый С. Г. Мюге возбудил интерес к совершенно новой и, кажется, многообещающей проблеме…» (дальше следовало краткое изложение моих работ). Теперь физиологи вполне управляются без меня. Более того, мне за ними не угнаться. Работают в различных направлениях, различных уголках мира и различными методами. Стали исследовать вглубь, а я, дилетант, привык плавать по поверхности.

После съезда состоялся банкет. В зале были накрыты круглые столы на десять персон каждый. Когда я вошел, большинство мест было уже занято, и чтобы не навязываться кому-либо в компанию, сел за единственный еще никем не занятый стол. Вскоре ко мне пересел с другого стола директор международного института паразитологии, потом старейшие физиологи. Вскоре наш стол напоминал что-то вроде скопища патриархов и оказался в центре внимания зала.

Хотя я считал себя человеком не слишком тщеславным, но тут испытывал чувство, близкое к блаженству. В таком же блаженном состоянии духа я возвращался в Канаду. Хонда была тогда совсем молодая, бежала выше всех дозволенных полицией скоростей. Особенно она не выносила, если впереди ехал грузовик, и всегда норовила его обогнать. (Как приятно сваливать собственные грехи на других, даже на неодушевленные предметы). В горах Северной Вирджинии уже чувствовалась осень. Опавшие листья приятно шуршали под колесами, солнце светило ярко, но не жарко. Благодать! И мысли мои крутились вокруг: осень в природе, осень в моей жизни. Урожай снят, больше такого не предвидится. Коле я теперь могу быть полезным только деньгами, об этом позаботился. Самое время умирать. Вот как эти мошки, разбивающиеся о ветровое стекло моей Хонды… Раз — и готово! А впереди ехал большой грузовик, и Хонда много раз пыталась его обогнать. Но слева тянулась двойная сплошная линия, указывающая, что обгон запрещен. Наконец, она стала прерывистой, я выехал на встречную часть дороги и тут увидел, что впереди грузовика тянется целая вереница автомашин. Я прибавил газу. Вдруг впереди показался идущий навстречу и тоже огромный грузовик. Отступать было некуда. Справа вся дорога была занята движущимися машинами, слева — обрыв. И я с каким-то остервенением, если не сказать, восторгом надавил до отказа педаль акселератора. «Как мошка», — мелькнуло в голове. Хонда развила бешеную скорость, и перед самым носом встречного грузовика мы обогнали колонну.

Следовало придумывать, чем теперь заняться. Из гельминтологии я решил уходить твердо. К этому времени срок моего контракта с университетом истек, и, по Квебекским законам, я мог целый год жить, ничего не делая, получая по безработице три четверти моей зарплаты. Пришла мысль заняться гастролями — фокусы, телепатия, гипноз. Еще в Калифорнии меня приняли в «Братство фокусников», и я убедился, что могу делать трюки не хуже профессионалов. Устроил в Монреале что-то вроде пресс-конференции и дал один платный гастроль. В результате в одной из франкоязычных газет (правда, не без дружески-родственного участия) появилась большая хвалебная статья. Но подобные гастроли, во-первых, нужно было организовывать; во-вторых, если превратить это увлечение в работу, то получится тяжелый труд. А к труду, как, наверное, уже заметил читатель, я отношусь прохладно. То ли «исправительно-трудовой лагерь» меня в свое время исправил, то ли лень родилась раньше меня.

После нескольких, видимо, удачных выступлений русская секция Радио Канада предложила мне стать их внештатным комментатором по науке. И решил я прокомментировать те вопросы, которыми еще совсем недавно занимался — влияние гормонов роста растения на его физиологические и биохимические процессы. Но одно дело — выступать в роли экспериментатора и искать ответы на вопросы, как действует то или иное вещество, и другое — прокомментировать вопрос, почему оно действует. И тут я столкнулся с громадным количеством «белых пятен» в современной науке. Почему, например, из одной и той же клетки образуются различные ткани, когда гены, то есть, матрица, на которой формируются белки, во всех клетках одного и того же организма одинаковые? Если часть генов не работает из-за того, что связана с особыми ген-репрессорами, то откуда берутся эти ген-репрессоры? Почему они образуются не во всех клетках? Как объяснить с позиций современной медицинской науки действие акупунктуры? Почему с помощью гипноза можно вызвать ожог, рану, или, наоборот, чем объяснить ритуальное хождение по горящим углям и многое, многое другое.

Память моя напоминает захламленный чулан. Нужную вещь иной раз там сразу и не отыщешь, а барахла полно. И вот, покопавшись в этом барахле, я вспомнил целый ряд старых и теперь совсем забытых работ. Сопоставив и проанализировав эти работы, я подумал, что зря физиологи вот уже полвека ищут химический посредник между гормонами и ферментами. Дело тут в том, что создается электрический ток, который влияет на статические заряды клеточных структур и регулирует адсорбцию или освобождение уже существующих в клетках ферментов. Но если это так, то он может тем же путем регулировать и репрессоры генов, то есть, илиять на синтез новых ферментов. Можно объяснить с этих позиций и действие акупунктуры, и влияние одного организма на другой, и многое, многое еще.

Однако, все это правомерно, если гипотеза верна. Но где ее доказать, если я в данный момент не работаю. Где взять дорогостоящие приборы, реактивы и прочее? И тут мне пришло в голову: если теория правильная, для ее доказательства вовсе не нужно сложной аппаратуры. Маятник Фуко не ахти какое сложное с технической стороны сооружение, а ведь доказывает вращение Земли. Собственно говоря, для доказательства этой теории нужно показать всего две вещи: во-первых, что электрический ток, равный по силе и направлению тому, который образуется в результате воздействия гормона роста, может вызывать ростовые процессы и при отсутствии гормона (тогда он действительно является посредником между гормоном и процессами роста!); во-вторых, следовало показать, что в изменяющемся слабом электрическом поле меняется адсорбция и элюция разных ферментов.

И вот в ванной комнате моего большого друга, доктора Екатерины Васильевны Бердниковой, у которой я в то время снимал комнату, был проделан такой эксперимент. От молодых проростков пшеницы отрезалась та часть первоначального листа (колеоптиль), которая не содержит гормонов, но способна расти, если в раствор, в котором она находится, добавить незначительную концентрацию гормона. От карманного фонаря с помощью солевого (другого не нашлось) реостата была подобрана оптимальная сила тока и подведена к концам колеоптилей. И колеоптили начали расти! Когда я это показал Е.В., она пришла в восторг, схватила фотоаппарат и сделала несколько снимков. Эти снимки оказали мне потом неоценимую услугу, так как помогли возбудить интерес к данной проблеме у многих специалистов. Университеты Макгилл и Квебек предложили рабочие места и лабораторное оборудование. Подтвердилась и вторая часть этой гипотезы. Директор института паразитологии, в котором я раньше работал, предложил сделать доклад на международном съезде нематологов под эгидой его института. Доклад я сделал, но ожидаемого резонанса он не получил. Большинство пожимали плечами: а какое отношение это имеет к нематодам? Другие просто ничего не поняли, так как мой английский, как я уже замечал, оставляет желать много лучшего.

Однако, так сказать, на отходах этой идеи я чуть было (по мнению некоторых) не нажил огромное состояние. Дело в том, что только одна провинция Квебек ежегодно производит на шесть миллиардов долларов овощных и фруктовых консервов. Остаются миллионы тонн неиспользованной клетчатки. И вот исследователи во всем мире ломают голову над тем, как ее приспособить в дело. Были выведены особые микроорганизмы, способные разрушать клетчатку до глюкозы, а питаясь этой глюкозой, расти, размножаться и создавать продукт питания. Но вот беда — есть такой закон в химии, закон действующих масс, или, как его теперь называют, закон обратных связей: продукт реакции тормозит саму реакцию. Короче говоря, для того, чтобы фермент этих микроорганизмов работал, его надо все время отделять от глюкозы. Есть такой способ — диализ, основанный на том, что более мелкие молекулы глюкозы проходят через целлофан или сконструированные на его основе фильтры, а белки (в том числе и ферменты) задерживаются. Но целлофан состоит из целлюлозы и разрушается тем же ферментом, целлюлазой.

И вот я предложил вылавливать этот фермент в электрическом поле на угольном фильтре. Благо, уголь одновременно и адсорбент, и проводит электрический ток. Если пустить через него ток, противоположный заряду фермента, фермент к углю приклеится; сменил направление тока — фермент освободится. Компания, в которой я разработал этот метод, находилась при франкоязычном университете, мои объяснения сразу не поняли, сделали эксперимент не так, как надо, результат не получили и охладели к нему. А потом и я охладел к этой компании. Прибор сделал, а до патентования все руки не доходят, да и денег на юридическое оформление жалко. Для того, чтобы патент купили, нужна реклама, а это не по моей части.

В этом я особенно убедился, когда открыл (по крайней мере, юридически заявил об ее открытии) собственную лабораторию. Идея была проста: наиболее эффективно я могу работать в тех областях, в которых у меня есть знания и опыт. Наиболее полно и то, и другое можно применить в тех исследованиях, которые я сам буду планировать. Планировать исследования в больших научных учреждениях может только босс, находящийся на соответствующей высоте, забираться куда нет ни времени, ни желания. А тут брать заказы от фирм, вроде упомянутого метода отделения глюкозы от фермента, разрабатывать и продавать результаты. И тут-то я погорел на отсутствии рекламы.

Короче говоря, вернулся я к своим нематодам. Отсюда мораль: не принимай твердых решений. Что-то собираюсь повторить из старых экспериментов, правда, в новых условиях, с новыми растениями, новыми нематодами. Надо мной не капает, сижу и пишу эти строки в рабочее время, на своем рабочем месте. Никто не сует нос в то, что я делаю. А попробуй сунь — все равно ничего не поймет, по-русски читать не обучены! Да и некому совать. Нет надо мной начальства. Сделаю что-нибудь путное за свои пять месяцев, новый контракт подпишем, не сделаю или не захочется продолжать работать — распрощаемся.