Чтение онлайн

Пришел Вертинин в назначенный час: аккуратный, с черными локончиками. Еще раз представился и развалился в кресле. Они беседовали до полуночи, выпили бутылку коньяку, кофейник кофе, выкурили три пачки сигарет «Мальборо» (один Вертинин), посетовали на дороговизну коньячных изделий, осторожно и умеренно покритиковали власти и обсудили возможные варианты улучшения международной политики, коснулись также изъянов в кинематографии. Говорил главным образом Вертинин — участник (как можно было понять из его речи) и руководитель многих дипломатических миссий как на Востоке, так и на Западе, близкий знакомый и даже (это он особенно подчеркнул) друг многих высокопоставленных лиц. Серый слушал с неподдельным восторгом его рассказы о том, как он ездил на охоту в Саяны с одним членом правительства, как проводил время в обществе других больших людей, высказывания которых постоянно приводил в разговоре.

Среди многочисленных вопросов, заданных Серому Вертининым, был один, который задавали все посетители. Многих интересовало его семейное положение — женат ли он, собирается ли жениться, сколько намеревается завести детей и т. п. Но больше всего многих людей интересовала судьба его родных, проживающих в Швеции, — матери, сестры и брата.

— Если вас отпустят их проведать... вернетесь? — спросил Вертинин, с любопытством разглядывая Серого. — Здесь-то вы главным образом в тюрьме сидели. Там же у вас близкие родственники... И никто вас за это не осудит...

Серый задумался. Его настороживала небольшая деталь: откуда у такого изысканно культурного человека цинизм, который простителен какому-нибудь бродяге? И почему его так волнуют планы Серого, связанные с желанием повидать родных?

И вот в душу Серого закралось подозрение: а не агент ли Вертинин иностранной разведки, рассчитывающий на что-то в дальнейшем?

«Если это так, — лихорадочно соображал Серый,— нужно этого гада осторожно и умненько заманить в ловушку и разоблачить. Если «они», — подумал он, имея в виду иностранную разведку, — не дураки, то, зная о моей симпатии к женскому полу, сделали бы вывод, что женщина скорее войдет ко мне в доверие. Значит, они бы подослали ко мне женщину. Но, — продолжал он соображать, — может быть, «они» не считают меня дураком, ведь такой вариант я разгадаю. Вот они и подослали ко мне мужчину. Однако человеку впечатлительному меньше всего свойственно логическое мышление и они, будучи не уверены в том, что я действительно готов к появлению женщины, не должны были подсылать мужчину...»

И он решил ждать женщину. Он был благодарен людям, создающим шпионские фильмы, подготавливающие потенциальных шпионов, а также предупреждающие несведущих, то есть их потенциальных жертв. Вопрос же о Вертинине до поры до времени остался открытым.

Странные люди, странные дома, непонятные интересы и незаслуженные обиды

Его знакомство с Вертининым продолжалось. Через несколько дней он был приглашен в гости. Трехкомнатная квартира Вертинина была набита старьем, никаких гарнитуров — ни немецких, ни венгерских. Стеллажи с книгами от пола до потолка и мебель времен Петра I: старинные комоды, шкафы с резьбой. Древняя кровать черного дерева с деревянными орлами у изголовья могла принадлежать в старину какому-нибудь вельможе с нежным, как у кролика, мясом на скелете. Стены же вертининской квартиры были украшены портретами каких-то особ в старинной одежде с пергаментными лицами. Особенно бросался в глаза портрет дамы в широкополой шляпе. Надменную эту даму Вертинин представил как свою прабабушку с материнской стороны: С другой стены давил авторитетом господин с тремя подбородками и весьма гнусной харей. О нем Вертинин сказал, что это отец той дамы, старый дворянин. «Значит, «контра», — подумал Серый о Вертинине. — Может, я и не ошибся».

У Вертинина были еще две таких же, как он сам, темных личности, один — Друг, другой — Двоюродный Брат. Двоюродный Брат совсем сбил Серого с толку ехидным замечанием о том, что мебель Вертинина, как и портреты «дальних предков», приобретены в комиссионных магазинах. Все засмеялись, и Серый почувствовал себя неловко: было похоже, что над ним решили подшутить.

Настроение его улучшилось за столом. Они ели и пили, откуда-то из- под потолка полилась музыка, и Серый сделался снисходительным ко всем мировым шпионам. А они этим тут же воспользовались и начали задавать ему вопросы. Была в них какая-то непонятная насмешливость, снисходительная ирония, когда, спрашивая, заранее знают, что можно ждать в ответ, и как бы наслаждаются потехой — и малое дитё что-то соображает...

Только Серому на все это было наплевать, он ел, пил и не слишком старался казаться умным. Наконец, его оставили в покое и начали соревноваться в остроумии между собой. Особенно старался Двоюродный Брат, он разглагольствовал на исторические темы, и все его покорно слушали, потому что он, как представил его Вертинин, был специалистом в этой области.

Особенно волновали крупного специалиста проблемы искажения истории. Сверкая глазами, он страстно доказывал, что объективной истории не было и нет, всех историков мира он, мягко говоря, критиковал (чтобы не сказать — разоблачал), все они получались у него лжецами и карьеристами. Серому же казалось, что он явно спекулировал своей ученостью: я, дескать, говорю вещи настолько мудрые, что этим они просты и не понять их может только дурак. Кто же захочет расписываться в собственной глупости? Серый тоже не хотел. Все слушали «крупного специалиста», и было похоже, что действительно его понимали или делали вид, что понимают, причем они ухитрялись при этом даже казаться глубокомысленными.

Потом Вертинин с пафосом толковал о роли писателя в обществе: писатель, мол, это посредник, доводящий интересы и дела народа до сознания его руководителей посредством искусства. А Двоюродный Брат безапелляционно утверждал необходимость искусственной безработицы, потому что только тогда люди научатся ценить свою работу, и говорил о народе и рабочих настолько свысока, что Серый предвкушал скорое разоблачение иностранных агентов, разыгрывающих перед ним этот спектакль.

Потом они снова напали на Серого.

— О чем вы станете писать в будущем? — спросил Друг. — Может, «Ромео и Джульетту» в эстонском варианте? Или создадите еще один образ умного, чуткого, принципиального партийного работника? Или сочините роман, где попробуете решить все мировые проблемы?

Серый сунул себе в рот кусок мяса.

Он жевал мясо и пытался уловить в бесконечных рассуждениях о литературе и науке какое-нибудь известное имя, произносимое с уважением, но не смог. Ему любопытно было знать, как его собеседники относятся к самим себе, какое место отвели себе в мире цивилизации. Судя по сложности и запутанности их речей, они были, видимо, людьми образованными и, наверное, считали себя той интеллигенцией, которая Способна мыслить самостоятельно и независимо. Только, казалось Серому, слишком активно, слишком единодушно они все вокруг отрицали.

Двоюродный Брат спросил его непринужденно:

— Вы не думаете поехать в Швецию?..

И все оживленно стали обсуждать эту тему так, будто и не могло быть никаких сомнений в том, что он мечтает поехать в Швецию с тем, чтобы не возвращаться.

— А что вы там станете делать? Будете писать о «застенках НКВД»?.. — спросил Двоюродный Брат.

— За границей вам делать нечего, — сказал Друг, — там хорошо только тому, кто умеет делать бизнес, рвать отовсюду большими кусками. Кто на это не способен, должен работать как проклятый.

А Двоюродный Брат подтвердил, что такому элементу, как Серый, не имеющему специальности, образования, да еще с его прошлым, конечно же, здесь лучше, потому что он всюду найдет какую угодно работу, будет точить язык вместе с карандашом, получать свои сто рубчиков и даже прогрессивку; при этом он будет пользоваться уважением, его будут приглашать на собрания, семинары, летучки. Там же, за границей, такого работничка живо прогонят, потому что эксплуататора такая программа не устраивает.

Затем они принялись поучать Серого, как тому следует жить, чтобы иметь перспективы на будущее. Оказывается, если он не будет совать носа в политику, а его сочинения на актуальные темы не станут выходить за рамки дозволенного, ему гарантирована обеспеченная старость. А чтобы сохранять объективный взгляд на мир, самое главное — не замечать мелочей. Нужно быть выше этого. И Серому внушали, что он — творец, значит, слон, которому незачем и даже унизительно замечать всяких там мух, их мелкие укусы.

Уходя от Вертинина, Серый был совершенно разбит физически, его буквально распирало от съеденного и выпитого, он был напичкан наставлениями, поучениями и готов удрать обратно в зоопарк. Он ощущал в своем организме свинцовую тяжесть, в ушах — звуки похоронной музыки. Казалось, он хоронил свое настоящее.

В метро он через чье-то плечо читал и перечитывал на уголке какой-то газеты фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Попробовал создать в своем воображении образ пролетария, попытался представить себя в этом образе и рассмеялся — совсем нелепое получилось сопоставление. И совсем невозможно оказалось представить в роли пролетариев своих недавних собеседников. Вообще-то говоря, Вертинин и его друзья представлялись Серому какими-то масками, не способными сыграть главную для человека роль — роль гражданина.