Улыбка гения
Шрифт:
— Хорошо, будь по-твоему. Ты ж не обедал, а потому и осерчал на все и всех вокруг. Пойдем поищем, где перекусить можно.
Дмитрий, обессиленный вспышкой собственного гнева, покорно последовал за женой, понимая, что она права и обижаться на Тургенева не имеет никакого смысла, ничего это не изменит.
…На невские берега они вернулись уже под осень, набравшись сил, а самое главное, преодолев те препятствия, что возникали меж ними больше по неопытности и неумению искать компромиссное решение. Вот только неуживчивый, взрывной характер молодого мужа вряд ли поменялся после зарубежной поездки, а жене не оставалось ничего другого, как принимать его таким, какой он есть.
Сам же Дмитрий, пусть и не сразу, осознал себя главой семьи и принялся за поиски квартиры в столице. В центре Петербурга жилье стоило необычайно дорого, а на окраине осмотренные им комнаты выглядели убого и больше подходили бедным студентам, но никак не преподавателю университета. Наконец кто-то из знакомых посоветовал ему наведаться на набережную Фонтанки, где сдавались четыре комнаты, правда, на верхнем этаже. Зато оттуда открывался прекрасный вид на саму набережную, виднелись контуры Инженерного замка, где они венчались. В одном направлении находился ближайший мост, а в противоположную сторону его собрат, прозванный Пантелеймоновским. В нескольких минутах ходьбы простирался шумный Невский проспект, а там лавки, торговые ряды, Гостиный двор, Марсово поле, Летний сад. Хотя до университета, куда он принят на должность доцента кафедры технической химии, оказалось далековато и приходилось брать извозчика. Феозву их новое жилье прельстило тем, что с одной стороны располагалась церковь Семиона и Анны, а с другой стороны — Пантелеймона Целителя.
За время девичества у его супруги скопилось большое количество различных нарядов, обуви, пригодной на все сезоны, шляпные коробки, выкройки, книги, журналы и разный скарб, перевозить который следовало с большой осторожностью. Затаскивая наверх очередной ворох бумаг, Дмитрий споткнулся, и на ступеньки упала пачка писем, перевязанных голубой лентой. Он наклонился, чтоб их поднять, и в глаза ему бросился знакомый почерк сестры Ольги. Он и не подозревал, что та была в переписке с Физой, и, естественно, любопытство его оказалось выше правил приличия, а потому он, понимая, что совершает не совсем благовидный поступок, украдкой сунул их себе в карман.
Вечером он дождался, когда Феозва улеглась, а делала она это не позже восьми часов вечера с заходом солнца, он уединился у себя в кабинете и принялся читать обнаруженные им письма, сам не зная, зачем он это делает.
В начале шло описание здоровья мужа Ольги, который к концу ссылки в Сибирь начал часто болеть, потом разные бабские сплетни про общих знакомых, но вот несколько раз мелькнуло и его имя. Он посмотрел на дату отправки, она приходилась на то время, когда он находился в Одессе. Попалась фамилия Каш. Сердце у него учащенно забилось. Оказывается, именно сестра каким-то образом узнала о существовании Сонечки и просила Феозву познакомить его с ней. А вот и совсем интересно: отец Сонечки имел связи с промышленниками в Швеции и Германии и мог, со слов сестры, свести его с кем-то из них, а там, глядишь, писала сестра, он, Дмитрий, благополучно устроится где-нибудь в Европе и не будет находиться в бесконечной зависимости от российской рутины. Далее шел рассказ их матери о том, как обошлись с их отцом Иваном Павловичем Менделеевым в Саратове, отстранив его от директорства в гимназии лишь за то, что он не по форме обратился к попечителю Магницкому. Дмитрий прервал чтение, чтоб сообразить, что за заговор сложился за его спиной.
Выходит, сестра, а вместе с ней и Феозва прочили ему будущее за границей, желая таким образом устроить его судьбу, а он об этом ни сном ни духом не ведал?
«Почему же они меня не спросили? — прошептал он, опасаясь разбудить жену. — Я же как-никак живой человек, не ребенок какой, чтоб так вот попасть в заранее расставленные сети». Ему вспомнилось, как старшего брата Ивана, так же вот без его воли, отправили к дяде в Москву и все это кончилось для него весьма печально: начал пить и сейчас подвержен этому пороку, а потому ему и хода по службе не дают. Сидит на канцелярской должности, детей нарожал мал мала меньше, а прокормить их на свое жалкое жалованье не в состоянии».
Дмитрий чуть посидел, размышляя о перипетиях своей судьбы, складывающейся столь удивительным образом, и развернул следующее письмо Ольги. Оно было датировано временем его отправки в Германию. Сестра в нем сетовала, что у него ничего не вышло с Сонечкой Каш, но не оставляла надежды воздействовать на брата иным способом. О его поездке в Гейдельберг узнал каким-то образом муж сестры — Николай Васильевич Басаргин, через некоего профессора Т. И он же через Министерство иностранных дел обещал свести Дмитрия с немецким промышленником К. Там же упоминалось о певице А., привлеченной к этой затее.
После этого чтения Дмитрия словно кипятком ошпарило. Он и не предполагал ничего подобного и теперь сидел за столом, пытаясь осознать открывшуюся перед ним картину. Да, он подозревал Агнессу в неискренности, но даже не предполагал, кто за всем этим стоит. Оказалось, близкие ему люди. Он не стал читать последние письма Ольги к Феозве, догадываясь об их содержании, но зато сама Феозва предстала перед ним совсем в ином свете, стали понятны её намеки на переезд в Европу и трудоустройстве в одной из промышленных лабораторий Альфреда Крупберга. После всего, что он узнал, Дмитрий хотел было разбудить жену и заявить, что жить с ней больше не намерен после всего, что узнал из писем. С Ольгой, решил он, разберется потом и тоже все выскажет ей в лицо. Но неожиданно Феозва вошла к нему в кабинет в ночной рубашке, видимо, увидев свет через неплотно закрытую дверь.
— Почему не ложишься? — поинтересовалась она. — Уже поздно.
Дмитрий растерялся от ее внезапного появления и не сразу нашелся что ответить. Она подошла к нему и положила руки на плечи, не заметив разложенных на столе писем, которые он успел прикрыть газетой.
Ты за что-то сердишься на меня?
Тем временем Феозва, ровным голосом произнесла:
— Похоже, я беременна, — а потом добавила, что бы он не сомневался в значении этих слов: — У нас будет ребенок.
Дмитрий уставился на жену ничего не понимающим взглядом и хотя давно ждал чего-то подобного, но это известие стало для него полной неожиданностью.
— Я знаю, будет девочка, — неожиданно для себя улыбнулся он, — и я назову ее Машей. Ты согласна?
— Пусть будет Маша, хорошее имя, — согласилась она. И он тут же забыл о прочитанных письмах, где кто-то вздумал распорядиться его судьбой, о тех мелких склоках и неурядицах меж ними. В голове была лишь одна мысль: «Скоро я стану отцом! А потом будут и другие дети. Значит, жизнь продолжается. Живем дальше…»
Часть вторая
ОБРЕТЕНИЯ И УТРАТЫ
Глава первая
И у них действительно родилась дочь, которую Дмитрий настоял назвать Марией в память о матери. Правда, Феозва надулась и заявила, что Марию Дмитриевну, как она слышала, многие в Тобольске называли русалкой. Дмитрий в ответ лишь фыркнул и ответил:
— Мало ли что разные бабы толкуют, не всему же верить.
Феозва на этом успокоилась и больше возражать не стала. Вот только все заботы после рождения дочери легли на плечи все того же Дмитрия, поскольку молодая супруга его оказалась на редкость никудышней хозяйкой, о чем он, впрочем, давно догадывался, а потому ему самому приходилось вести переговоры с мясником и молочником, делать заказы в соседних лавках, следить за купанием дочери, вывозить жену вместе с Машенькой на короткие прогулки.
К тому же найденная им кормилица чем-то не устроила Феозву, и та заявила, что будет кормить девочку грудью сама, поскольку где-то читала, будто бы ребенок при этом быстрее растет и развивается. Только на деле все вышло наоборот — у нее попросту не хватало молока, и девочка чахла буквально на глазах. К тому же Феозва не могла толком объяснить нанятой всё тем же Дмитрием кухарке, что от нее требуется. Если хозяин отсутствовал, та могла чуть не весь день ничем не занятая сидеть часами без дела в кухне, тогда как Феозва сидела в другой комнате с книжкой в руках, делая вид, что очень занята.