Чтение онлайн

Приземлившись на четвереньки, он побежал в сторону движения поезда. Фора у Кречета была, состав был длинный, а с высоты платформы, между колес, рассмотреть его маршрут было невозможно.

Автостанция отпадает. Придётся искать другие варианты.

Пройдя несколько кварталов частного сектора городка, Кречет приметил вариант, который поможет незаметно покинуть город и, хоть и не быстро, добраться в нужное место. Возле небольшого магазина стоял дамский, со скошенной рамой, велосипед зеленого цвета, который только что оставила у входа женщина, вошедшая во внутрь.

Кречет не вор. Нет, он в своей жизни воровал, конечно же. Но его профессия не предусматривала тайного похищения имущества. Он был шулер. Он зарабатывал либо, играя в карты, либо «разводя» лохов, которые распускали уши, слушая гениальные предложения Кречета о совсем небольшом вложении своих средств с обязательным обогащением, но потом, позже. Но скоро. Но без тяжелого и долгого труда. А когда «бриллиантовый дым» выветривался у лоха из головы, Кречета уже рядом не было.

И он никогда не «кидал» работяг и стариков (правда были на счету и старички — один престарелый директор конезавода с Северного Кавказа, возомнивший себя крутым игроком в преферанс на казенные деньги, и оптовый торговец-перекупщик меда, который «повелся» на вариант увеличения капитала за счет «покупки контрольного пакета акций Межрегиональной компании Мегамед»).

Быстро подойдя к магазину, Кречет, прижав ладонью велосипедный звонок, вскочил в седло и крутанув педали, скрылся за углом магазина.

Пару раз спросив у прохожих путь в сторону нужной ему Киянки, через двадцать минут добрался до окраины города и, на всякий случай, объехав через придорожную посадку экипаж ГАИшников, что-то втиравших водителю остановленного ЗИЛа, направился в нужном направлении.

Когда на дорогу спустилась ночь, ехать по дороге, идущей сквозь лес, стало практически невозможно.

Кречет был бывалым человеком. Приходилось по нескольку суток жить и в лесных шалашах, и в холодных, заброшенных домах. Поэтому, ночлег в придорожной автобусной остановке, больших неудобств ему не причинил. Теплая, летняя ночь, крыша и стены — что еще надо, чтобы скоротать остаток ночи и с первыми лучами солнца вновь отправиться в путь, который, по его прикидкам, не такой уж и долгий.

Остаток ночи он провел в полудреме, сидя на скамейке, прислонясь к стене остановки, вспоминая роскошные апартаменты в гостиницы «Медведь» в Коктебеле, куда он заехал на «гастроли» перед последней отсидкой.

Как только забрезжили первые признаки рассвета, он уже крутил педали. Поднявшись на очередной подъем и увидев длинный спуск, пустил велосипед накатом, давая ногам долгожданный отдых.

Неожиданно, на большой скорости, он влетел в полосу густого и вонючего тумана. Спазмы, по началу, сдавили горло, но быстро отпустили. Проскочила мысль о техногенной аварии с каким-нибудь химвеществом. Но рези в глазах не было, дыхание тоже стало нормальным, и Кречет успокоился. Туман становился все гуще. Пришлось остановиться. В сплошном «молоке» появилась какая-то наэлектризованность, раздавалось характерное потрескивание и сполохи.

Туман исчез минут через тридцать-сорок, и Кречет продолжил свой путь. Всего через пару километров, наконец-то он увидел белую табличку дорожного знака «Киянка».

На наручных часах было пять часов. На въезде в село дорогу ему преградило стадо коров, которых перегонял немолодой мужчина с помятым лицом.

— Эй, друг, подскажи, где Сапрыкины живут?

— Вон в ту улочку, — мужик кнутом указал направление, — шестой дом по левой стороне. Там еще забор шиферный.

— Спасибо, — и Кречет налег на педали, съезжая с асфальтовой на грунтовую дорогу.

Он опоздал.

Шлепнога и его жена были мертвы, но умерли они не очень давно, так как кровь, которой обильно был залит пол в их кухне, еще не начала подсыхать. На столе с нехитрой закуской, Кречет отметил четыре рюмки. Наклонившись к лицу жены Сапрыкина, он уловил запах спиртного, значит тоже пила, и гостей, вероятнее всего, было двое.

Предчувствие, что смерть хозяина дома связанна именно с вещью, за которой он так торопился, не оставляло голову. И что опередил его именно начальник режима его бывшей колонии Зуев, которому, еще с незапамятных времен, зеки дали кличку Щур, в переводе с малорусского — крыса. А вот сам он тут побывал или поручил кому-то, непонятно. И если сам, то с кем в доле?

Кречет знал, что покойник всегда устраивал тайник в подвале и откинув половик, поднял крышку, подперев ее лежавшим тут же колышком-подпоркой.

Спустившись вниз и подсветив себе зажигалкой почти сразу, как только глаза привыкли к полумраку, увидел отодвинутую в сторону деревянную бочку. Заглянув за нее обнаружил возле самого пола нишу в кирпичной стене, в которую был вмонтирован деревянный ящик. Тайник был пуст.

Единственная попытка в жизни, когда можно было сорвать большой «куш» без криминала, провалилась. Еще за год до того, как Кречет получил свой крайний срок, он был в гостях в Шлепноги с очередным визитом вежливости — когда-то давно, на зоне он попал в переделку, и Сапрыкин, рискуя не жизнью, так здоровьем точно, отбил его, и хозяин, в то его посещение, показал ему по-настоящему ценную вещь.

— Смотри, Кречет, — Сапрыкин начал разворачивать сверток, который вынес из дома, когда, после плотного ужина вышли во двор. — Раз покажу и только тебе. Ты человек свойский, подставы от тебя я не жду, а голова работает как надо. Может получиться у тебя достойно сбыть вещицу.

В свертке обнаружилась деревянная кобура пистолета Маузер. Шлепнога протяну ее Кречету. — Зацени вещь, кореш.

Откинув крышку кобуры, Кречет извлек Маузер С96. Это сейчас он знал и название, и марку пистолета. А тогда он понимал, что это пистолет, который он видел в множестве фильмов о гражданской войне, басмачах м махновцах. Но ценность была не в самом пистолете. Справа, на щеке магазина, был припаян знак с изображением ордена Красного знамени, а слева — серебряная табличка с гравировкой «Тов. Андрею Розенбергу за подавление мятежа в Кронштадте от РВС и тов. Троцкого». Пистолет был наградной и выглядел, как будто только из склада или музея.

— Рабочий?

— Я не спец. Патроны есть в нем, но я не стрелял. Ко мне он чистым пришел, а что там до меня было, не знаю. Ты человек со связями и покупателя найти достойного сможешь. А я, тут в деревне, только орехи им колоть могу, — улыбнулся Николай, — пошли еще по соточке опрокинем и спать. А ты уже теперь думай, как и кому его пристроить.

О маузере Кречет вспомнил сразу, как только в их зоновском бараке появился осужденный Розенберг, по прозвищу Падишах. Сел он впервые, хотя в криминальном сообществе знали его давно, потому что и сбывали хабар через него, и достать мог много чего. А тут нечистая подтолкнула его связаться с ребятами, которые были близки к бюджетным средствам. Часть средств прилипла и к не намозоленным рукам Роземберга, как раз в период какой-то ментовской операции, да еще в период смены власти в области. Вот на нем показатель перед вышестоящим руководством и сделали, на шесть лет лишив его свободы перемещения по земному шару. А Падишахом его прозвали за любовь к роскоши. Любимая его поговорка: «Попаду ж в рай, а там только яблоки и белые одежды! Тут повеселюсь, ибо там не дадут».

Вот ему и надумал Кречет втюхать пистолет. И фамилия подходит, и бабло имеется. Надо только красивую картинку клиенту нарисовать, да так, что б он сам наживку заглотнул и по пятам ходил, конечно же поднимая цену. И Кречет эту картинку нарисовал.

Вот только «ушла» информация на сторону. Вероятнее всего, что Падишах сам расхвастался, что он потомок революционера и героя гражданской войны. А тут еще и письмо от Шлепноги пришло, что здоровье у него не очень, а денег на лечение нет и очень просил его «наградного красавчика» по скорее пристроить. В общем, за день до освобождения к нему подошел Падишах и, с видом побитой собаки, признался, что к нему подкатил Щур с предложением этот ствол подогнать ему за чуток меньшую сумму. — Да и не в цене дело, Кречет, — оправдываясь мямлил Падишах, — деньги грязь. Он мне намекнул, что ссорится с ним не надо, а мне тут еще долго чалиться.