Унесенные за горизонт
Шрифт:
Мы только посмеялись над последней фразой [28]– и для него и для меня вопросы национальности не имели никакого значения, как, думаю, и для большинства нашего поколения. А нас уже ничто не могло остановить. Однако с другими аргументами Аросиного отца мне, скрепя сердце, пришлось согласиться:
– Он прав, ты действительно слишком молод, чтобы заводить семью. И я не раз говорила тебе об этом.
– Но пойми, у себя дома я задыхаюсь без тебя, для меня это вопрос жизни! А теперь, после разговора с отцом, понимаю, что ты уже не придешь к нам! При чем тут семья? Мы же не собираемся сразу заводить детей. Мы просто должны быть вместе!
– Он снял очки и принялся протирать их носовым платком.
– И как иначе мы продолжим наши занятия?
28
Впоследствии мы часто употребляли это выражение, когда хотели выразить ироническое отношение к какому-либо событию.
Последнее соображение показалось мне весомым: после перехода на литфак мы ни одного вечера не проводили порознь, и я старательно пересказывала все, что узнавала на лекциях и семинарах.
– Хорошо, - сказала я, - успокойся, я поговорю с родителями. У меня есть один план... если ты, конечно, решишься переехать от отца.
– Конечно!
– обрадовался он.
– А какой план?
– Пока не скажу, но если получится, будет приятный сюрприз!
Я уже знала, кто мне поможет.
В 17 лет он стал председателем сельсовета, и мальчишку стали величать по имени-отчеству - Иваном Ивановичем. В 18 влюбился в младшую сестру моей мамы - Лизу. Мои бабушка и дедушка, жившие с ней, умерли в двадцатом году, мамина сестра Рая учительствовала где-то далеко в деревне, а брат Петя жил с женой и детьми в Старом Осколе, где преподавал в школе. Лиза жила одна с четырехлетним сыном Сашей, отца которого считали погибшим на фронте [29] , и была старше Ивана Ивановича почти на десять лет - на этом основании и отказала, когда он сделал предложение. Но, как рассказывала Лиза, настойчивый и терпеливый Ванечка буквально «высидел на крылечке» ее согласие. Деревня брак осудила, и молодые приняли решение вырваться в город любой ценой. А тут мой отец приехал в Мышинку - и решил помочь.
29
Потом оказалось, что он не вернулся в деревню, женившись на другой женщине. Приезжал, каялся, но Лиза его прогнала.
Вначале Иван Иванович приехал один, но с лошадью. Возил на ней лед из Царицынского пруда для набивки погребов в казенных квартирах (тогда это входило в обязанности смотрителя здания). И я, бывало, не раз прокатывалась на его повозке в Царицыно, где работала в нарсуде. Но Иван Иванович мечтал о другой деятельности - поэтому лошадь продал, устроился сцепщиком вагонов и снял в Булатникове комнату, куда вскоре перевез семью, состоявшую уже из четырех человек: у Лизы появились еще двое - Слава и Ангелина (Аля).
Наша семья с 1923 года владела участком земли в полукилометре от станции, где на освобожденной от кустарника - нашим, в основном детским трудом - земле уже поднимался сад. Там же держали огород и корову. Средств на дом у отца не хватало - осилили только коровник и летнюю дощатую пристройку, а сами продолжали жить в казенной, принадлежавшей станции квартире.
Отец предложил Ивану Ивановичу построиться на нашем, все еще пустовавшем участке и даже отдал заготовленный для строительства горбыль.
Иван Иванович оказался, как говорится, мастером на все руки и построился очень быстро. Лиза стала учительствовать, а Иван Иванович, вступив в партию, стал пропадать в длительных командировках - уезжал организовывать колхозы, хотя, как часто признавался, деревню не любил.
В тот же вечер, после разговора с Аросей, я обратилась к отцу:
– Пап, мне совсем негде заниматься. В Москве снимать дорого, дома теснота. Мама сказала, что вы хотите купить мне пальто, ну, на те деньги, что я получила за практику...
– Отец приспустил очки на кончик носа и молча посмотрел на меня поверх стекол.
– Сделайте комнатку, что в пристройке на нашем участке. Я буду там заниматься и ночевать, когда задержусь. И тетя Лиза рядом живет.
– И правда, отец, - поддержала меня мама, - Когда я протоплю и приготовлю, а когда и Лиза.
На мое счастье, как раз вернулся из командировки Иван Иванович.
И вскоре комната была готова - в ней было метров шестнадцать.
В пристройке проделали два окошка, стены промазали глиной - снаружи и внутри - и побелили, как это принято на Украине. Покрасили полы; у входа сложили печку-плиту с кирпичной трубой; чтобы было теплее, Иван Иванович пристроил сени - из них одна дверь вела в комнату, другая в сарай, куда глубокой осенью загоняли до весны корову. Я приволокла два ящика, положила на них щит из досок, на него - матрац; мама выделила подушки, одеяло и простыни. Все это богатство застелила пестрым покрывалом - получилась отличная кровать. Иван Иванович, прирожденный столяр, сделал стол (его я покрыла белой с полосками скатертью, подаренной Лизой) и стеллаж от пола до потолка (верх пустила под книги, нижнюю часть - под посуду). Принесла из дома два стула, разбросала - для тепла и красоты - яркие домотканые половики, а в довершение не удержалась и притащила любимую китайскую вазу, чудом спасшуюся от Возновича. Иван Иванович приладил в углу высокий, толстый чурбан, а я водрузила на него вазу и поставила в нее сосновые ветки с красными шишками. Удивительно уютная получилась комнатка.
В воскресенье пригласила Аросю «на смотрины».
Приехал и ахнул от восторга.
– С Раей - в раю! — подхватил на руки, закружил меня по комнате
– Тише, тише, - прошептала я.
– Мама за стенкой корову доит.
– А что, сейчас пойду и сделаю официальное предложение! Зачем откладывать?
– Ну, пойди, попробуй, - подзадорила я.
– Иду!
– и шагнул за порог, в сени, остановился у открытой двери в коровник.
– Здравствуйте, Феодора Кронидовна, - явно волнуясь, сказал он.
– Здравствуй, здравствуй, - ответила мама.
– А я и не заметила, что ты приехал. Давно?
– Нет, недавно. Хочу поговорить с вами.
– Со мной? Поговорить? О чем же?
– удивилась мама, продолжая доить корову - струйки звонко ударяли в жестяные стенки ведра.
– Да вот, решили мы с Раей пожениться!
– Как пожениться? Ты и Рая? Да ты что?! Она ведь тебе не пара. Ты молодой совсем, жизни еще не видел, а она - прошла и огонь, и воду, и медные трубы. Неужто не рассказала?
– Нет, почему же? Я все знаю. Но очень люблю Раю, я просто жить без нее не могу и потому прошу вас разрешить нам пожениться....
Мама томительно долго молчала.
«Неужели и у нее найдутся аргументы, вроде как у Иосифа Евсеевича?» - подумала я. Возможно, подобных возражений ждал и Арося. Но мама вышла из сарая с полным ведром молока, поставила его на землю и сказала:
– Вижу, не убедила я тебя... Ну, здравствуй, сынок!
– и поцеловала в губы.
Тут и я выскочила из своей засады, захлопала в ладоши, кинулась целовать обоих. Кажется, прослезились все.
Пришла Лиза, узнала о событии, принесла из дома варенье, пироги, кипящий самовар; позвали Ивана Ивановича; начался пир.
Я пожалела, что нет отца, но мама меня успокоила:
– Он на дежурстве. А уж завтра, дочка, я его подготовлю.
– Посмотрела на меня, потом на Аросю:
– Ну, Господь с вами!расширял, укреплял и углублял ложь. И добавила:
– Жизнь, - сказала она, - это вам не шестеренки пришабрить.
Когда все ушли, Арося умолил разрешить остаться ночевать.
– Но ты же не предупредил отца, - благоразумно сказала я, отстранившись.
Арося ничего не ответил и подхватил меня на руки.
И в эту ночь мы испытали полное счастье.
На другой день Арося привез чемодан с вещами: рубашки и книги. Единственный костюм и осеннее пальто были на нем.
Мои родители, отдавая дань традициям, в тот же вечер устроили свадьбу - это было 30 октября 1930 года. Она состоялась на квартире родителей в присутствии моих братьев с женами и близких родственников - Ивана Ивановича и Лизы. Инициатива отца и мамы меня порадовала, она говорила о большой эволюции в их сознании. Шесть лет назад отец не пустил меня на свадьбу подруги лишь потому, что новобрачные регистрировались, а не венчались. А теперь пил вино и кричал «горько» своей дочери, которая не только не венчалась, но даже не регистрировала брак и выходила замуж за еврея, которого он обнимал и называл «сынком». Мама меня не удивляла, она всегда была терпимой и доброй.