Унесенные за горизонт
Шрифт:
За окнами автомашины быстро промелькнули знакомые улицы; я ничего не вспоминала - ни Аросю, ни детей: все, абсолютно все, и память тоже, было сковано тем же холодом. Этот холод не оставил меня и в подъезде, где уже был подготовлен пропуск. Мой конвоир объяснил, на какой этаж подняться, как найти нужный кабинет, и в лифте со мной не поехал.
Даже когда прочитала на искомой двери «Начальник ГУПО», страх не покинул меня. Постучала, услышала «войдите», отворила дверь и приостановилась у порога.
Комната была ярко освещена; из-за большого письменного стола выскочил человек, немолодой, в форме генерала и поспешил навстречу. Такое радушие — и арест? Пожала протянутую руку и только сейчас почувствовала, что ладонь у меня мокрая и холодная. Мозг мой наконец включился.
– А что это означает «ГУПО»?
– спросила я.
– Как, вы ехали сюда, не зная, в какую организацию и зачем?
– удивился он.
– Воображаю, как вы напугались!
– Не скрою, было, немного переживала, хотя за собой грехов не знаю!
– Ну, извините, извините нас, пожарников! Сами понимаете, народ недостаточно культурный, да и мой посыльный, к сожалению, тоже. ГУПО - это Главное управление пожарной охраны, я его начальник, а пригласили вас по совету Лазаря Матвеевича Шапиро, председателя ЦК нашего профсоюза. Мы хотим попросить у вас помощи. Скоро двадцатилетие пожарной охраны, и мы бы хотели выпустить книжку...
Горячая волна счастья едва не свалила с ног. Я мысленно чертыхнулась в адрес Шапиро и, размякшая, как сухарик в горячем чае, не нашла сил, чтобы отказаться от предложенной работы, даже когда узнала, что изучать необходимые для книжки материалы придется в этом здании, потому что выносить отсюда что-либо - запрещено. В соавторы мне был предложен все тот же Лазарь Шапиро.
На другой день он появился в издательстве.
– Ну и сволочь же ты!
– сказала я вместо приветствия.
Лазарь засмеялся, попросил прощения и тут же сказал, что заниматься книгой времени у него нет, что он во всем полагается на меня и полностью «доверяет» изучение материала. Уже уходя, он вдруг наклонился над столом, посмотрел мне в глаза и спросил:
– Что, испугалась?
«Дело Лернер»
К великому нашему с Аросей огорчению, кропотливая работа с архивом отнимала все вечера, ведь днем я занималась издательскими делами. Шапиро устно подсказывал мне, что, по его мнению, следовало добавить, а писать книгу приходилось мне. Сроки торопили - юбилей был уже в апреле.
К тому же я сильно уставала: давала о себе знать шестимесячная беременность.
Приступы у Эдика продолжались; по настоянию Сперанского его, а значит и Сонечку, надо было как можно скорее вывезти на дачу. Дача была летней, и требовалось как можно скорее превратить ее в зимнюю.
Заниматься ремонтом Арося, из-за моей занятости, вынужден был в одиночку. Он мотался на дачу почти каждый вечер. Лишь изредка помогал ему брат Сея, а иногда и мои братья - Алеша и Сима.
Президиум ВЦСПС наконец поставил в повестку дня «Выводы комиссии». Заседание вел Н. М. Шверник.
Для обсуждения пригласили директора издательства Е. О. Лернер, главного редактора Георгиади, Сорокина и меня. Москатов быстро зачитал результаты обследования деятельности издательства. Они полностью совпадали с тем, о чем писала я в докладной. Но выводы комиссии возмутили: в них предлагалось освободить от работы не только директора, но и главного редактора - Георгиади.
Я не выдержала, подняла руку и попросила слова. Кивком головы Шверник разрешил мне говорить.
Я произнесла горячую речь, критикуя действия Лернер и защищая Георгиади, который не мог отвечать за работу директора, потому что он пришел в издательство всего три месяца назад.
Меня выслушали, и, пока я усаживалась на свое место, выводы комиссии без каких-либо поправок были поставлены на голосование и дружно утверждены. С минуту я сидела ошарашенная.
– Работники «Профиздата», приглашенные на заседание, могут быть свободны, - сказал товарищ Шверник.
Я вскочила и, задевая животом стулья, ринулась по проходу прямо к нему, уперлась руками в стол и, глядя в упор в его удивительно яркие синие глаза, испуганно забегавшие под очками, почти закричала:
– А куда можно жаловаться на вас?
– Но почему? Чем вы недовольны?
– Как чем? За чужие грехи президиум наказал сейчас Георгиади, совсем неповинного в развале работы издательства! Кто же работать будет?
Подбежала Николаева К. Н [47] ., тоже секретарь ВЦСПС, сильно хлопнула меня по плечу:
– А, молодежь! На вас надеемся!
– Ну и что, - непочтительно обернулась я к ней, - при чем тут молодежь, я спрашиваю, за что Георгиади наказан?
– Хорошо, хорошо, товарищ Нечепуренко, - миролюбиво улыбаясь, заговорил Шверник.
– Мы учтем ваше заявление, разберемся!
47
Николаева вышла из ткачих. Яеще в 1923-м году слышала ее страстные выступления, в которых она, ругая мировую буржуазию, клялась, что «ткачи соткут для нее саван». Это было в Большом театре, куда я попала впервые вместе с моей подругой Леной Данчевой на один из симфонических концертов, организованных А. В. Луначарским «для народа». Билеты нам дали в школе. Впечатление было незабываемое. Играли «Девятую симфонию» Бетховена. «Эгмонта» пела К. Дзержинская.
– Я верю вам, спасибо!
– Крепко пожала его мягкую, протянутую мне руку, пошла к выходу, затылком ощущая удивленные взгляды.
– Ну и поведение!
– не преминул высказать свое осуждение Сорокин.
Но я была слишком возбуждена, чтобы вступать с ним в пререкания. Самолюбие мое было полностью удовлетворено, когда вскоре последовало решение оставить Георгиади главным редактором издательства. Не знаю, было ли это результатом моего «заступничества», но это было справедливо, и это радовало [48] .
48
Георгиади, пока я летом тридцать восьмого года была в декретном отпуске, был, как и многие другие сотрудники ВЦСПС, арестован как «враг народа». Сорокин, который оставался в то время секретарем партбюро, не без ехидства сообщил мне об этом и припомнил при моем приеме в партию...
С той поры я просто влюбилась в Шверника и всегда тепло вспоминала его добрую улыбку, его ярко-синие глаза.
В течение декабря и января произвели утепление дачи: сделали двойной, так называемый черный пол, двойные рамы на окнах, обили двери. Пришлось найти вторую няню: одной с детьми, с готовкой и топкой, конечно, было не справиться. Закупили несколько ящиков мандаринов, апельсинов и яблок. И 20 января 1938 года вывезли детей и нянек в Кучино.
Я собиралась присоединиться к ним в середине февраля, когда мне был обещан «декретный» отпуск, а пока мы оставались с Аросей в Москве и наслаждались давно забытой жизнью вдвоем, как «молодожены».
– Нельзя же бросить кормить ребенка, — рассуждал Арося, вспоминая прошлое лето и болезни Эдика.
– Малыш появится в конце марта - в начале апреля. Месяц получишь по декрету, в мае - очередной. А потом? Нет! Июнь, июль, август и даже сентябрь тебе надо взять за свой счет.
– А деньги? На что будем жить?
– робко возражала я.
Согласие от руководства на отпуск за свой счет я получила
Арося
В начале февраля 1938-го года наши дела казались нам особенно хорошими. Я закончила писать навязанную мне книжку к 20-летию пожарной охраны. Получила гонорар. Детки жили на даче, мы их навещали, пользуясь каждым свободным вечером. Наш сынок, лишь немного кривясь, принимал под конфету свое горчайшее лекарство, а Сонечка писала оперу под названием «Горемычная королева» и каждый раз представляла нам новые эпизоды, особенно забавно изображая басовые партии.