Унесенные за горизонт
Шрифт:
Мы очнулись в объятиях друг друга лишь под утро, хотя едва ли мы спали в ту ночь. Она вся прошла в бесконечных любовных заклинаниях, заканчивавшихся взрывом новой страсти и безумных ласк, после которых мы долго лежали обессиленные и лишь нежно целовались [72] .
– Женушка, моя милая женушка, - шептал он, и это вызывало во мне необыкновенное, изумительное состояние счастья, которое не исчезало с той поры [73] .
72
Даже сейчас, когда попыталась этими жалкими словами описать эту ночь, меня пронизывает дрожь... Во все совместно прожитые годы наши ночи походили на ту, что случилась тогда, в ночь с пятого на шестое июля. Только болезни иногда заставляли нас сдерживаться...
73
Только утром я узнала, что случилось с Леной на Урале. Она устроилась кастеляншей в госпиталь, а через полтора месяца была проведена проверка — пропало огромное количество постельного и носильного белья. Был составлен акт — недостача оценивалась на сумму около двух тысяч рублей. «Дело» передали в прокуратуру. И хотя всем было очевидно, что это дело рук как персонала госпиталя, так и больных, которые, уходя из госпиталя, забывали снять казенное белье, формально ответственной была Лена. Прокурор, по договоренности с главврачом, пообещал дела в суд не передавать, если она уплатит штраф в троекратном размере. Костюм и ботинки Вани решили проблему. Они были проданы на рынке за шесть тысяч и пошли на уплату штрафа.
Отец, мать и дедушка Вани Кузнецова. 1913 или 1914 г.
Харитон Филиппович Нечепуренко (отец Раисы Харитоновны).
Феодора Кронидовна Нечепуренко (мать Раисы Харитоновны).
9 -1918 г. Ваня Кузнецов, около 7 лет.
10 Иван Кузнецов - вероятно,1926 г
1913 г. Ваня Кузнецов, около 2 лет.
Семейный ужин: Василий Иванович, Александра Васильевна, Ваня Кузнецовы. Весна 1932 г.
12. Иван Кузнецов. Вероятно, 1933 г.
13. Студенты Ваня Кузнецов и Лена Ермолова среди своих товарищей. 1931г. (?)
Лена Ермолова. 1931 г. Подпись гласит: «После моей смерти отдать Ване Кузнецову. Е.Ермолова, 6/IV»
Часть 4. Ваня
Лена
С каждым днем крепли наша любовь, и страсть, и какое-то особенное чувство привязанности друг к другу. Мы буквально с болью расставались по утрам. Ваня провожал меня до проезда Художественного театра, где помещался «Могиз», а сам, все время оборачиваясь, бежал к метро «Охотный ряд». И только когда его худенькая фигура пропадала из виду, я с чувством невосполнимой утраты отправлялась на свою работу. Хотя мы оба считали потерянной каждую порознь прожитую минуту, но и вечера нам не всегда удавалось проводить вместе.
Долг требовал от Вани посвящать свое время не только мне, но и устройству быта Лены с сыном. Они, пока шел ремонт комнаты на Малой Никитской, жили у его родителей, считавших, что Ваня, контролируя ход работ, там и ночует. Лена же знала, что на ночь он уходит ко мне.
Ваня сразу предупредил меня, что будет отдавать свою зарплату Лене, пока та не устроится на работу [74] . Это решение мне показалось и правильным, и справедливым: я, отнявшая у нее мужа, чувствовала свою вину и потому меньше всего хотела сделаться еще и причиной ее материальных лишений.
74
Его очень расстраивало, что Лена, боясь ответственной работы - он устраивал ее редактором в отдел физической литературы, - собиралась заняться чуть ли не «портняжничеством». Но Ваня настоял на своем, и она, кстати, проработала в издательстве - вначале редактором, а затем и заведующей отделом редакции - сорок лег. И только когда ей исполнилось 70 лет, ушла на пенсию. А я, которая всегда воображала, что буду работать до глубокой старости, вынуждена была из-за болезни Ивана Васильевича уже в 53 года уйти со студии и заняться сценарной работой.
– Я постараюсь писать как можно больше статей, - утешал Ваня и себя, и меня.
– У нас будут гонорары.
Когда же, наконец, ремонт был закончен и Лена с Сережей поселились на Малой Никитской, Ваня все равно продолжал ходить к ним по вечерам - чтобы уложить сына спать. «Лена с этим не справляется», - коротко объяснял он свое поведение. И я верила ему. Но мне было жаль его времени, которое он тратил и на оставленный им дом, и на дополнительную работу; хотя статьи он старался писать у себя в издательстве, где занимал пост и.о. директора по науке, это ему не всегда удавалось, и нередко половину ночи он проводил за письменным столом.
Об оформлении брака мы не заговаривали, но однажды Ваня сказал:
– Я попросил Лену о разводе, но она хочет пока что скрыть это от родителей и знакомых... Знаешь, мне сделалось так ее жаль... И я дал слово, что оформим все это, когда она сама решит. Ты, конечно, не возражаешь?
– простодушно спросил он.
Не скрою, что-то в этот момент оборвалось в груди, но я бодро ответила:
– Конечно, нет! Ведь это не имеет никакого значения. Я и с Аросей прожила без всякой записи восемь лет и никогда об этом не помышляла.
– Как я люблю тебя!
И больше мы к этому разговору не возвращались.
Никогда не забуду восторга, испытанного нами в день первого салюта в Москве. Не помню почему, но мы оказались в тот момент у Центрального телеграфа. Еще было светло. И вдруг услышали артиллерийские выстрелы, а затем увидели в небе сноп разноцветных крупных искр. Раздались крики «ура!», «взяли Орел!» - люди обнимались, целовались. И мы воспользовались случаем - возможностью целоваться на улице. Радость царила неописуемая. Потом к салютам привыкли - наши войска двигались на запад. Теперь все верили в победу, но, как оказалось, до нее оставалось еще почти два года...
Нам же, охваченным любовным угаром, жизнь представлялась прекрасной. Каждую субботу мы уезжали ко мне на дачу в Кучино.
За забором на месте густого сосняка теперь торчали голые высокие пни. За ними виднелся большой барак, где жили москвичи, потерявшие свои квартиры из-за бомбежек. И самое неприятное, что прямо на границе участка соорудили большую деревянную уборную.
Ваня не знал той красоты, что прежде окружала дачу, и потому не мог понять, отчего я так расстраиваюсь...
Утешало одно - его восхищение и речкой, и густым лесом, что тянулся теперь несколько поодаль от дачи. Мы ходили туда гулять и были, наверное, единственными людьми, нарушавшими царивший там покой: поселок был почти пуст. Ваня уговорил меня поселиться здесь более основательно. Уезжали рано, возвращались поздно. Но теплые, по-южному бархатные ночи, которые мы проводили на верхнем балконе под пушистыми ветками сосны, совершенно исцеляли нас от усталости дня. Вскоре, в конце августа, Ваня как-то сказал:
– Знаешь, Лена очень хочет познакомиться с тобой. Ты не возражаешь, если она приедет к нам в воскресенье?
Я пошутила:
– А ты не боишься, что она обольет меня серной кислотой?
Он не принял шутку и стал горячо опровергать мои слова:
– Ты не знаешь Лену, она исключительно благородный человек!
Мое сердце сжалось - не от ревности, нет, скорее от непонимания тех чувств, что владели им. Но я взяла себя в руки:
– Конечно, пусть приезжает!
А сама подумала: «Мне- в данных обстоятельствах быть благородной гораздо легче!» Да и по-бабски любопытно было сравнить, чем я оказалась лучше, что он пока предпочитает меня. В воскресенье встала пораньше, чтобы приготовиться к встрече жены своего мужа [75] .
75
Редкий случай, непонятный не только простым обывателям, но даже моим близким друзьям, весьма интеллигентным и широко, казалось бы, мыслящим...
В назначенное время Ваня отправился на станцию - встречать. Я слышала, как пришел поезд. Вскоре они вошли на участок. Ваня держал шестилетнего Сережу за одну руку, Лена - за другую. Среднего роста и полноты, прилично одетая, с добрым, хотя и простоватым лицом. Не без некоторого смущения мы протянули друг другу руки, поздоровались. И так как время было уже послеобеденное, я стала суетливо приглашать всех на веранду, к столу, заставленному горками пирожков и ватрушек. А посреди стола возвышался вскипевший уже самовар. Чинно усевшись за стол, принялись пить чай и вести беседу на самые разные темы, не касаясь ни наших личных планов, ни наших отношений. Я рассказывала безобидные анекдотики, над которыми больше всех хохотала Лена, и думала: что же скрывается за этим весельем? Не надежда ли, что Ваня вернется к ней, или наоборот - она не любит его и рада, что он ушел? [76]
76
Лишь впоследствии я поняла, что ее корректность (которой, кстати, отличалось ее отношение ко мне в течение всей моей жизни с Иваном Васильевичем) была продиктована не только воспитанием (она была дочерью брата знаменитой актрисы М. Н. Ермоловой), но прежде всего желанием сохранить хотя бы дружбу с Ваней, на что он охотно откликался. К его советам и помощи она прибегала всегда: года через два - по поводу замужества и аборта; лет через десять спасалась у нас от преследования одного влюбившегося в нее парня, сотрудника их издательства. Когда мы поселились во Внукове, она очень часто приезжала к нам на дачу с внуком Мишей. И теперь мы встречаемся с ней в дни поминовения Ивана Васильевича (А теперь урна с ее прахом покоится в одной с ним могиле - прим. ред.).