Чтение онлайн

— Очень много крови, — сообщил Легионер, наблюдавший за операцией со своего поста.

— Из-за крови не волнуйтесь. Пользуйтесь ватными тампонами и старайтесь держать оперируемое место чистым. Оттяните зажимами кожу по обе стороны разреза. Теперь углубите разрез, но очень осторожно, чтобы не повредить кишки. Как дыхание пациента?

— Дыхания достаточно, чтобы непрерывно орать, — ответил Легионер.

— Так, приготовьте резиновую маску и кислород на случай необходимости. Уже видите аппендикс? Он величиной с мизинец, слегка изогнут.

Старик кивнул. Хайде продолжал кричать, Малыш закрыл глаза при виде хлещущей крови. Старик утер пот с лица и покачал головой.

— Нужно как-то заставить его замолчать. Я больше не могу выносить этого.

Малыш открыл глаза и поднял громадный кулак.

— Прости меня, Юлиус. Я делаю это для пользы, ничего личного тут нет.

Двух ударов оказалось достаточно. Душераздирающие вопли прекратились, и мы надели Хайде на лицо кислородную маску.

— Мы анестезировали пациента, — сообщил Легионер.

— Как?

— Нокаутировали.

Молчание.

— Он еще дышит? Как пульс?

— Частит.

— Хорошо. Постоянно держите руку на пульсе и в случае чего тут же сообщите мне. Нашли аппендикс?

— Да, нашли.

— Как он выглядит?

Невольно заинтригованные, мы вытянули шеи и уставились в разрезанный живот Хайде.

— Большой и воспаленный, — сказал Старик.

— Большой и воспаленный, — передал Легионер.

— Хорошо. Достаньте из аптечки длинный, изогнутый инструмент. Отведите в сторону кишки и отрежьте аппендикс у нижнего конца. Не спешите, не паникуйте. Только смотрите, не заденьте кишку. Когда удалите аппендикс, обмойте срез спиртом.

Старик потом сказал, что удаление аппендикса у Хайде было для него самым тяжким испытанием за всю войну. Охотно этому верю. Если раньше ни разу не видел внутренностей человека, в них трудно разобраться, и мы до сих пор не совсем уверены, что Старик отрезал у Хайде именно аппендикс. Но он что-то отрезал и зашил рану именно так, как говорил врач, искусно и аккуратно, шестью стежками, значительно различавшимися по размеру, но завязанными крепкими узлами; потом мы присыпали рану порошком сульфонамида и перебинтовали пациента. Чудо, что он все же остался жив.

— Вам нужно оставаться на месте два часа, до этого времени пациент не транспортабелен. Если случится что-то, что вызовет у вас беспокойство, свяжитесь со мной на этой же волне и сообщите. Я буду постоянно на месте, но вам лучше поскорей закончить связь, пока нами не особенно заинтересовался противник. По прошествии двух часов постарайтесь вернуться на базу и доставить пациента в госпиталь как можно быстрее. Желаю удачи — и ни в коем случае не «анестезируйте» его больше!

Легионер снял наушники. Успокаивающий голос врача больше не слышался, и мы с мумифицированным Хайде чувствовали себя одинокими и беспомощными. Уложили его как можно удобнее, замаскировали танк и сидели в напряжении с оружием наготове. Хайде постепенно пришел в сознание, лицо его было бледным, осунувшимся, пульс едва ощущался.

— Я при смерти? — негромко спросил он.

— Увы, нет, — ободряюще ответил Порта. — Раз ты пережил это кромсанье, сможешь пережить что угодно… Смотри, что мы у тебя вырезали!

Хайде взглянул и снова лишился сознания. Барселона повернулся и прижал палец к губам.

— На дороге колонна машин противника.

Еле-еле укрывшись за деревьями, мы наблюдали за процессией бронеавтомобилей, забитых американскими пехотинцами. И тут три «джабо» спустились с неба так низко, что видны были бомбы под их фюзеляжами.

— Заметят нас — все будем при смерти, — проворчал Порта.

Колонна проехала, «джабо» улетели. В течение часа мы оставались в покое, потом нас снова потревожили машины противника. Мы издали заметили два «шермана» [62] с белыми звездами впереди колонны джипов и бронеавтомобилей. Когда они проезжали мимо нас, экипажи их высовывались из башен, пели, кричали, не подозревая, что находятся в опасной близости от нашей тяжелой «пантеры», вполне способной, будь мы агрессивно настроены, раздавить их гусеницами, как яйца [63] .

— Почему мы не ударили по ним? — спросил Малыш, почти всегда настроенный агрессивно. — Иду на спор, у них во ртах было полно золотых зубов.

— Не стоило рисковать, — ответил Порта. — Их было слишком много.

Малыш раздраженно посмотрел вслед скрывающейся вдали колонне. Два часа истекли, настало время превращать «пантеру» в санитарный автомобиль для Хайде. Мы выбросили переднее сиденье и с громадным трудом, с кряхтеньем просунули находившегося в полубессознательном состоянии пациента в люк.

— Кончай ныть! — рявкнул Порта. — Ты больше не больной, тот гнилой кусок мы выбросили. Поднимаешь шум попусту, так что заткнись!

Мы избегали главной дороги — там было слишком много движения — и ехали по изматывающей боковой, которой американцы предпочитали не пользоваться.

Незадолго до полуночи мы приехали на базу, и Хайде тут же отправили в полевой госпиталь. Остальных вызвали к врачу, и мы выслушали длинную лекцию о том, чего недоставало в нашей аптечке. Обнаружилось, что там не оказалось не только йода, но еще жизненно необходимого рулона клейкого пластыря и двух зажимов.

— А вдруг мы зашили их в живот Юлиусу? — задался вопросом Барселона.

Этого мы так и не узнали.

Некий Робино, участник Сопротивления из Порт-ан-Бессена, имел несчастье попасть в лапы полевой жандармерии, и жандармы тут же подвергли его особым, предназначавшимся для таких, как он, пыткам. Его били, прижигали, чуть не утопили; сломали в нескольких местах руки и заставили вылизать собственную рвоту. В конце концов он признался, что задания ему давал доктор Сюстендаль из Люк-сюр-Мера.

Доктора вызвали для того, что смягченно именовалось «допросом». Сперва он с горячностью отрицал все обвинения в свой адрес, что доставляло огромную радость допрашивающему: чем дольше подозреваемый держался, тем было интереснее. Его подвергли тому же обращению, что и Робино, но доктор все же продолжал держаться. Наконец жандармы решили устроить ему очную ставку с избитой, почти неузнаваемой оболочкой Робино и судить о виновности Сюстендаля по его реакциям.

Обе жертвы были сведены лицом к лицу. Доктор сперва оставался бесстрастным: ежившийся от страха субъект с распухшим, как полная луна, лицом, с беззубыми деснами, с отвисшей челюстью, с бессильно болтавшимися руками и покрытым струпьями телом нисколько не походил на человека, которого он знал как Робино. Тот был гордым молодым парнем на пороге жизни, стройным, плечистым, не гнувшим колени ни перед кем. К сожалению, злополучный Робино узнал доктора. Упал, всхлипывая, ему в ноги и попросил прощения слабым, как у ребенка, голосом. И тут доктор «сломался». Вытерпеть пытки он мог, но осознание, что эта развалина — не кто иной, как непокорный несколько недель назад Робино, оказалось невыносимым. Он признался во всем и был поэтому приговорен к смерти.